Василий Ворон – Промысел божий-2. Город священного камня (страница 5)

Иногда он оказывался в том или ином месте не потому, что кто-то из людей призывал его на помощь. Иногда так поступало Провидение, как выразились бы писатели позапрошлого века, или, на его языке, Правь. То есть мир использовал Всеслава так, как считал нужным.

Регулярно его навещал Перун, которого все причастные за глаза звали одним из его прежних человеческих имён, а именно Глебом Спиридоновичем. Лишь Всеслав звал его так всерьёз и тот позволял, вероятно, просто благоволя новичку. Он приходил к Всеславу не как шеф к подчинённому, но как старший товарищ к коллеге. Они чаёвничали, разговаривали о пустяках и расставались. Эти посещения были Всеславу странны, он не мог понять, зачем Перун опекает его. Вероятно, так было принято в их бессмертной среде. Ещё когда Всеслав обитал в Москве, в одно из таких, самых первых посещений, Глеб Спиридонович привёз ему банковскую карту.

– Она твоя, Всеслав. Ежемесячно сюда будут приходить деньги, достаточные для жизни.

– У богов есть спонсоры? – удивился тогда Всеслав.

– Имеются, – уклончиво ответил Глеб Спиридонович. – Не забывай, существуют сообщества людей, интересующихся древними богами славянских народов. Они приносят доход. Ты, кстати, можешь заниматься бизнесом, если хочешь и можешь. Но карта всё равно остаётся за тобой.

На карту приходили деньги, обеспечивающие Всеславу безбедное существование.

В этот раз он понял, что его вызывают, когда собирался позавтракать. Он выключил газ, дошёл до комнаты, улёгся на диван и шагнул в никуда, чтобы немедленно очутиться у раскорёженного взрывом троллейбуса.

Подумать только, это был Петербург. И, похоже, это был террористический акт.

Всеслав не спешил уплотняться. Так выходило удобнее.

Сначала он осмотрелся, нет ли ещё одного подрывника. Но нет, больше угрозы не было.

Троллейбус стоял на Невском, чуть дальше остановки «Гостиный двор». Ни одного целого стекла, всё прошито поражающими элементами. Час пик, раненные и погибшие – все вперемежку.

В троллейбусе свободным от тел осталось лишь одно место, почти посередине салона. Здесь и находился бомбист в момент взрыва. И от него ничего не осталось. Всеслав пригляделся: в качестве поражающих элементов были использованы гайки для ключа на 5. От смертника остались лишь кровавые брызги, однако необходимо было найти что-то ещё, что хоть как-то можно было бы опознать: вещи, предметы. Вокруг уже суетились люди, очевидцы, намереваясь помочь тем, кто остался в живых. Всеслав старался не отвлекаться. Сейчас здесь всё затопчут, после приедут спецы, будет вовсе не до работы. Ведь именно для этого его и вытащила сюда Правь. Нужно искать сейчас…

В потолке троллейбуса, прошитого гайками, он заметил нечто. Прямо в металле обшивки торчал какой-то стальной лепесток. Всеслав не мог достать его оттуда, но для рассмотрения применил своё «зрение насквозь». В обшивке застрял замок застёжки «молнии» вместе с язычком, за который было принято тянуть, чтобы застегнуть её или расстегнуть. Вероятно, это всё, что осталось от одежды бомбиста. На лепестке был рельефно выполненный значок в виде стрелы. Больше ничего Всеславу найти не удалось. Он равнодушно скользнул взглядом по раненным и погибшим. В троллейбусе уже вовсю шла эвакуация пострадавших. Тогда Всеслав покинул место происшествия.

Давно уже его сердце очерствело к людям. Он был вынужден им помогать, но никаких чувств они у него не вызывали. Так, некий спортивный интерес. Когда удавалось спасти очередного молящего о помощи, он чувствовал удовлетворение от хорошо выполненной работы, не более того. Ведь теперь он был один, отрезанный от прежних друзей и знакомых, вынужденный жить совсем по-другому, нежели привык. Он тяготился своим нынешним существованием, злился поначалу, но потом остыл и охладел ко всему. Глеб Спиридонович, курировавший Всеслава, часто отчитывал его, говоря:

– Какой же ты бог, Вольга? Ты же не любишь людей!

Горячась, он переходил на его божественное имя, хотя знал, что Всеслав его не жаловал, предпочитая, чтобы его звали прежним именем.

– А за что мне их любить? – отвечал Всеслав. – Это из-за них моя жизнь разрушилась, разве нет?

Глеб Спиридонович, Перун, сетовал:

– Эх, не дозрел ты ещё… Может, и пройдёт это. А если нет – плохо тебе будет.

– А разве мне сейчас хорошо? – начинал злиться Всеслав. – Я не просил принимать меня в ваше общество.

– Ну, ну, – успокаивал Перун. – Все мы проходили это. По-разному было, однако и хуже бывало. Потерпи.

– Терплю, – сказал в тот раз Всеслав и на какое-то время нотации Перуна прекращались.

Ради этих душеспасительных бесед Глеб Спиридонович и навещал Всеслава.

Сосед Люциферовны

Она поняла, что что-то не так через час, когда собралась сесть за работу. Осознание беды росло, как надвигающаяся грозовая туча в небе. Её трясло, она безрезультатно пыталась дозвониться до Серёжки, но его телефон был выключен. Она порывалась позвонить его родителям, но, не зная, что спросить и сказать, отступала. Телефон сам ожил в её влажной от напряжения ладони, она поднесла его к уху и услышала незнакомый голос.

Звонил двоюродный брат Серёжки.

– Мария, крепитесь, – услышала она. – Сергей… – он запнулся, подыскивая слова. – Случилось несчастье. Я смогу приехать только к вечеру. Если вы найдёте в себе силы… Нужно ваше присутствие, необходимо опознание…

Она стояла у подоконника, где они так любили проводить вечера, и в ступоре смотрела на башню «Лахта центра». Какая же она всё-таки большая, подумалось ей некстати, и она различила в телефоне тревожный голос:

– Алло! Мария? С вами всё в порядке?

Она сумела записать адрес, куда нужно было подъехать, и Серёжкин брат отключился, пообещав найти её вечером. Отец Серёжки слег с инфарктом, состояние матери было не лучше. Всё это успел сообщить тот же двоюродный брат.

На ватных, подгибающихся ногах, она села в такси, назвала адрес и всё время дороги пыталась осознать новую реальность. Серёжки нет? Нелепый розыгрыш? Глупый сюрприз? Она не верила, но что-то внутри неё знало и мрачно подтверждало: нет, это не розыгрыш. Всё по-настоящему. Таксист пытался поделиться с ней какой-то жуткой новостью, и лишь под конец маршрута она связала эти две нитки и поняла, что произошло с Серёжкой.

Два часа она прождала в каком-то коридоре, где возле неё хлопотала докторша и были ещё несколько человек, таких же оглушённых и помертвевших, как и она сама. Потом её пригласили куда-то, где было сумрачно и стояла прохлада. Освещённым сугробом белело на столе что-то, накрытое простынёй и загороженное тремя фигурами. Она подошла, люди расступились, и она услышала голос:

– Вы готовы?

Она увидела мёртвое лицо Серёжки, различимое лишь по родинке на левой щеке и стала падать в чёрный, глухой омут.

Последующие два дня до похорон Люциферовна провела будто под местной анестезией: она всё понимала, но была нечувствительна ни к чему. В голове билась одна-единственная мысль – она всё знала наперёд, и всё равно не смогла уберечь своего Серёжку… Ночами ей снилось, будто в то жуткое утро она вцепляется в него и не пускает на улицу, в толпу людей, в тот страшный троллейбус. И всё получается, он покорно остаётся дома, а потом она просыпалась, и жуткая муть яви снова обволакивала её.

На эти дни к ней перебралась сестра, чтобы просто быть рядом, чтобы не оставлять её одну. Приезжали родители, с ужасом смотрели на неё, заглядывая в сухие остановившиеся глаза, мрачнели и негромко переговаривались с сестрой. На все вопросы она отвечала односложно и так никому и не рассказала, что могла спасти Серёжку – ей казалось, что её заклеймят позором, особенно родители Серёжки: за то, что она не смогла защитить его, что допустила всё это.

Его похоронили в закрытом гробу и после похорон, наотрез отказавшись ехать за поминальный стол, она уехала вместе с сестрой в свою хрущёбу на Гражданке. Лишь войдя в обшарпанную двухкомнатную конуру, она попросила сестру оставить её. Анна, не видевшая мужа и детей два с лишним дня, подчинилась, потребовав от Люциферовны честное слово, что та ничего с собой не сотворит. Люциферовна, стащив с головы чёрную косынку и отбросив куда-то в сторону, устало пообещала.

Когда сестра ушла, Люциферовна обнаружила, что в её телефоне села батарея, отыскала зарядку, и лишь девайс ожил, на неё просыпались непрочитанные письма и сообщения от клиентов, пропущенные звонки, но она равнодушно отмахнулась от всего этого словесного вороха, как от назойливых насекомых. Она вышла на пустой балкон, на котором стоял одинокий табурет, закурила и стала тупо смотреть с высоты третьего этажа на зелёный прямоугольник двора, который пересекал по диагонали пунктир тропинки. Где-то кричали чайки, гоняя ворон, те хрипло и зло вторили им. По двору разносился запах какого-то кухонного варева, надрывался телевизор, сообщая пустопорожние новости о теракте.

Она докурила сигарету, сунула хабарик3 в пепельницу, зашла на кухню и немедленно наткнулась взглядом на Серёжкину чашку, оставленную в мойке и позабытую там. Сердце ухнуло в живот, заныло. Люциферовна закрыла глаза, отвернулась. Боги мои, теперь ей предстояло натыкаться на его вещи, как на мины и подрываться снова и снова.

Жизнь казалась бессмысленной и глупой. Она вспомнила несчастных родителей Серёжки и поняла, что теперь они для неё чужие люди. Она никогда не родит им внуков.