Василий Ворон – Промысел божий-2. Город священного камня (страница 4)

На все его расспросы, она твердила одно:

– Я чувствую… У меня плохое предчувствие…

Даже ему она не могла открыть своего дара видеть мертвецов, а с этим новым проявлением она столкнулась впервые.

Ночью она долго не могла заснуть. Уже за полночь она выскользнула из постели, отыскала злосчастные ключи и спрятала среди белья в стиральной машине. Где лежат запасные, она не знала, но надеялась, что до них дело не дойдёт.

Утром она проснулась поздно. Серёжки уже не было. Она вскочила, подбежала к окну и выглянула вниз. Чёрный внедорожник стоял, как ни в чём не бывало, на том месте, где Серёжка припарковал его вчера. У Люциферовны отлегло от сердца. К тому же прошла боль внизу живота. Приободрившись, она пошла на кухню ставить чайник.

…А Серёжка и не думал брать сегодня машину. Ему предстояло ехать на встречу с клиентом в самый центр, и проще было это сделать на общественном транспорте.

Будни Всеслава

Квартирка Всеслава находилась на Петроградской Стороне, неподалёку от Ленфильма. Рядом была станция метро «Горьковская» – Всеслав по привычке мерил Санкт-Петербург московским категориями: близко к метро, значит удобно и практично. Хотя уже знал, что среди петербуржцев это было не совсем так. Ведь если метро в Москве это целая сеть и, как правило, куда ни ткни пальцем в пределах МКАД, непременно неподалёку будет станция подземки, то в Питере метро напоминало её скромное подобие и основным средством передвижения горожан, не имеющих личного авто, не являлось. Здесь было принято ездить на маршрутках: они сновали повсюду, останавливались где угодно и принимали к оплате не только наличные, но и проездные.

Чтобы попасть в квартирку, следовало проникнуть во двор-колодец, где был подъезд, который местные упорно именовали «парадное», хотя это был самый настоящий чёрный ход. Далее по лестнице, не имеющей лифта, необходимо было подняться на самый последний, пятый этаж. Дверь направо была сверху скошена под стать потолку, имевшему наклон. Квартирка была длинной и немного узковатой. Сразу за дверью обнаруживался коридор, идущий вдоль левой капитальной стены. Оканчивался он дверью в дальнюю комнату, которая служила Всеславу и рабочим кабинетом, и спальней: словом, в ней он и жил. Ближе к входной двери была ещё одна комната, чуть меньше, но она пустовала, там стоял только небольшой раскладной диванчик: в ней Всеслав иногда разминался. Справа от входной двери была тесная комнатка ванной, без окон. Туалет располагался нелогично, слева от входной двери, в ещё более тесной конуре. За ванной комнатой, направо, была кухонька, уютная, с широким подоконником, на котором удобно было сидеть. Именно для этого там имелась небольшая подушечка. Всего в квартирке было три окна, по одному на каждую комнату, но лишь в кухне окно имело маленький секрет. Стоило сесть на подоконник боком, и прижаться правым виском к стеклу, то над крышей, между вентиляционной трубой и телевизионной антенной, был виден ангел со шпиля Петропавловского собора. Из других комнат увидеть его было нельзя, даже высунувшись из окна.

Москву он решил оставить полтора года назад. Как-то, оказавшись в Питере, он вдруг ощутил, что настроение города необъяснимым образом соответствует его собственному настроению. А было настроение Всеслава в тот момент далёким от совершенства. Сказать, что нашёл он эту квартирку случайно, нельзя – всё теперь в его жизни было неслучайно. Поначалу он никак не мог смириться с этим, но позднее просто принял как данность. В Питере же витал похожий дух: мириться приходилось с погодой, сыростью, крепкими морскими ветрами и ощущением мрачного торжества. На накопленные в прошлой жизни деньги (часть была занята у родителей) он и купил эту бывшую коммуналку под самой крышей. Говорили, что коммуналка раньше была весьма обширна, но в про́клятые девяностые её перепланировали, заложив дверные проёмы, и вдоль этой стены теперь пролегал коридор. Несмотря на непривычное расположение уборной и крошечную кухню, всё ему здесь нравилось. К тому же, обследовав (не без помощи своего удивительного «сквозного» зрения) крышу, Всеслав обнаружил, что рядом проходит настоящий, незаложенный дымоход, оставшийся со времён, когда дом отапливался дровами и углём. Зимой в квартирке было зябко и Всеслав, сделав ремонт, пристроил в дальней комнатке, вплотную к стене, камин. А увидев квартиру впервые, Всеслав пришёл в ужас, настолько плачевным был её вид. В Москве нипочём нельзя было найти такую разруху и запустение. Тараканы здесь водились настолько суровые и непуганые, что ночью зайти в кухню или уборную было просто страшно: создавалось ощущение, что стены сползают прямиком в ад.

Во время ремонта рабочие, которые этим занимались, нашли на антресолях в коридоре закупоренную бутыль с жидкостью. Вскрыли, предвкушая старинное пойло, но были разочарованы: в бутылке был керосин, впрочем, вполне пригодный к розжигу. Бутылку отдали Всеславу. Он оставил её для растопки сырых дров, буде таковые случатся.

Теперь, после ремонта и установки камина, Всеслав любил сидеть мрачными вечерами на кресле-мешке и смотреть в огонь. Для этого он даже приобрёл бывший в правильном употреблении старинный стеклянный экран для камина, найдя его на блошином рынке близ станции метро Удельная.

Санкт-Петербург привлекал его ещё одним своим свойством. Теперь уже, будучи хоть и молодым, но всё же богом, он получил дар, помогающий извлекать информацию иным способом, нежели это было доступно людям через книги и всемирную сеть. Теперь он просто знал, как будто в него закачали эту информацию. Не обо всём и не всегда, но это было данностью, с которой он учился жить. Город, в котором он поселился, представлялся ему громадным существом, как чудо-юдо рыба Кит из сказки, на спине которого жили люди, не задумываясь, где именно они живут. Его дара ещё не хватало на то, чтобы охватить всё знание о Санкт-Петербурге, но предтеча его уже была с ним, не отпуская ни на минуту. Это знание было сокрыто глубоко и он ходил по городу, чувствуя, что ходит по гигантскому айсбергу, лишь вершина которого доступна для обозрения людям, а внизу, под толщей воды, находится чудовищная и величавая глыба, уходящая своей сущностью в глубь веков. Если перевести ощущения Всеслава о Питере в слова, можно было сказать следующее: город этот был много старше трёх сотен лет, которые ему приписывала официальная история.

В Питерском метро он нередко встречал невероятных существ, похожих на людей, но не являющихся ими. Пассажиры принимали их за чудаков, одевающихся нелепо и вызывающе. Впрочем, были среди них действительно чудаки, эпатирующие обывателей. Однако истинные загадочные существа выглядели действительно жутко. Пару раз Всеслав встречал нечто, весьма похожее на Александра Сергеевича Пушкина: чёрный долгополый сюртук, цилиндр, штиблеты и очень густые рыжие бакенбарды. Надо сказать, что и лицо этого псевдопоэта было покрыто шерстью, отчего был он похож на пса. Глаза были скрыты круглыми чёрными же очками. Пассажиры с удовольствием глазели на него, даже фотографировали, иные не замечали, повидав всякое. Им и в голову не могло прийти, что «Пушкин» вовсе не человек. Всеслав видел его в буквальном смысле насквозь и мог с уверенностью это подтвердить. Да, существо было мыслящее, но вовсе не из плоти и крови. Один раз «поэт» был встречен Всеславом в вагоне, другой на станции «Спортивная». Были и другие псевдолюди, например, эдакий «человек в футляре» – закутанный в долгополую шинель с поднятым меховым воротником персонаж в шляпе-треуголке, надвинутой на глаза. Впрочем, был он похож скорее на несчастного господина Башмачкина из повести Гоголя «Шинель». Всеслав встретил его в переходе к станции «Маяковская», в лютую жару. По виду, существо ничуть не страдало от летнего зноя. Но не только в метро были такие существа. На Васильевском острове в одном из дворов Всеслав видел другую сущность: невыносимо чёрную фигуру, отдалённо напоминающую трубочиста, но в руках у неё был не моток веревки с шаром-щёткой на конце, но бедренная человеческая кость, тоже чёрная и невероятно длинная. Более подробно Всеслав не сумел её разглядеть: фигура, поняв, что за ней наблюдают, ступила в тень от дома и тотчас растаяла, словно клякса в банке с краской. Все эти сущности казались ему безобидными, угрозы от них он не чувствовал.

В Москве Всеслав ничего подобного ни разу не наблюдал. Впрочем, это можно было объяснить так: он редко применял своё особое зрение до «инициации» в новом качестве. Наверняка подобные сущности были всюду, просто теперь он пользовался своим даром часто и не забавы ради. Он уже привык, что «вызовы» застигали его в любое время дня и ночи. И тут он оказывался в самых невероятных ситуациях: и в пекле са́мого настоящего боя, и в засаде. Перемещаясь на немыслимые расстояния за долю мгновенья, он ощущал себя врачом «скорой помощи» на срочном выезде. За сутки могло набежать до пяти таких «вызовов», а могло не случиться ни одного. Поначалу его это очень тяготило. Спустя год он привык, душа его обросла неким чехлом, не дававшим принимать всё это слишком близко к сердцу. Это была неизбежность, ставшая его жизнью. Он тяготился людьми, стал замкнут и в этом не было ничего странного: теперь он жил, будучи ежесекундно готовым исчезнуть из этого места и очутиться там, где его «ждали», где молились ему, где была необходима его помощь. Если «вызов» застигал его на улице, среди народа, он легко мог переместиться сразу, ничуть не опасаясь, что это его исчезновение кто-нибудь заметит: ни единый человек на улице не смотрел на него в этот момент – так распоряжалась Правь. Точно так же незаметно он появлялся там, где был нужен.