Василий Ворон – Промысел божий-2. Город священного камня (страница 2)

Он страдал от её курения, но не физически, не перенося дым, а априори, просто потому, что в его семье никто никогда не курил. И всё ждал, что она внемлет его призывам и перестанет вдыхать этот гадкий дым. Но она не переставала. А он всё надеялся, что однажды всё выйдет по его плану.

И ещё он искренне интересовался её рисунками, требуя посмотреть новую работу, и она с радостью делилась с ним. Он был несведущ в искусстве вообще и в живописи в частности, но терпеливо ходил с ней в Русский музей и слушал её восхищённые комментарии к работам великих художников. Однажды они на три дня выбрались в Москву, где Люциферовна провела в Третьяковке безвылазно целый день, с утра до того самого времени, когда посетителей принялись вежливо, но непреклонно выпроваживать строгие тётеньки-смотрительницы.

Картины она рассматривала долго, подробно, то отойдя подальше, то приблизившись и изучая мелкие детали. Серёжка успевал обойти весь зал, а она всё стояла у одного-единственного полотна, не в силах оторваться. Потом отыскивала на банкетке в центре зала усталого Серёжку, тащила, например, к картине Репина «Крестный ход в Курской губернии» и горячо шептала на ухо:

– Ты посмотри, какие лица! Не лица, а рыла, Серёжка! Прямо как на картине Босха «Несение креста». Единственное приличное лицо у горбуна, вон он, видишь, с костылём идет? У нас, в Русском музее, карандашный эскиз этого горбуна. Остальное всё москвичи захапали… Мало им.

Серёжка рассеянно слушал, вежливо улыбался и ждал, когда Люциферовна наестся своей живописи до отвала.

Потом, с отваливающимися ногами, они сидели в каком-то столичном ресторанчике и Люциферовна клянчила:

– Может, завтра ещё на часик забежим, а, Серёжка?

Но тут он был непреклонен, справедливо полагая, что Москва богата не только картинными галереями, а часиком в Третьяковке явно не обойдётся.

Люциферовна избегала приглашать его в свою хрущёвскую конуру, стесняясь обшарпанных стен, старой мебели и всеобщего запустения. Квартира досталась ей после смерти бабушки-блокадницы, и у Люциферовны не хватало ни времени, ни тем более капиталов, чтобы привести её в приличное состояние. Серёжка, впрочем, не настаивал, относясь к логову Люциферовны снисходительно-терпеливо, и хоть его зубная щетка с чашкой поселились в её квартире, но, в основном, они проводили время у него.

Купив бутыль вина, они садились на широкий подоконник и с одиннадцатого этажа заворожённо наблюдали закат красного леденца солнца, медленно тающего в Финском заливе. А потом перемещались в кресло: он в него, а она ему на колени, как кошка, и слушала его рассказы о грядущих командировках в Финку, и о том, что его скоро могут сделать руководителем какого-то там отдела, и что квартиру можно будет тогда поменять на бо́льшую. Она слушала его, часто задрёмывая, и после просыпалась уже в постели, заботливо раздетая и укрытая одеялом, и снова счастливо прижималась к нему, уже спящему рядом.

Вообще говоря, Люциферовна тоже имела образование. По настоянию родителей она окончила педучилище, став учителем русского языка и литературы, и даже вела четыре года целый класс малышей, будучи учителем начальных классов и их классным руководителем. Но из школы она всё-таки ушла. С детства она обожала изводить бумагу, бесконечно рисуя всё, что приходило ей в голову, всё, что она видела вокруг, всё, что могла вообразить. Ещё со школы она посещала кружок изобразительного искусства, в старших классах уже ходила на курсы в художественную школу. Потом был провал из-за педа, а в школе с упоением она преподавала лишь «изо» своей малышне, привив, надо сказать, сразу пятерым из двадцати четырёх любовь к рисованию. Самостоятельно и ещё благодаря помощи одного своего знакомого она научилась рисовать на компьютере, освоив всё семейство программ Adobe, включая рисование с помощью графического планшета. Параллельно с рисованием она любила фотографировать и постепенно завела себе зеркальную фотокамеру, сменные объективы и другие приспособления, включая специальный рюкзак, куда всё это хозяйство можно было уложить.

Как-то, в поисках работы, она набралась смелости заявить себя как дизайнера-верстальщика и её взяли в рекламную компанию, где лепили и печатали плакаты, буклеты, визитки и всё подобное, необходимое различным конторам. Потом грянул кризис, компания разорилась и Люциферовна три года перебивалась случайными заработками, и даже вела кружок рисования для детей в доме творчества.

После была ещё одна контора по новоприобретённой специальности, небольшая рекламная типография. Всё бы ничего, но владели ею муж и жена, где муж являлся главой, а жена коммерческим директором. Начальник был мужик вполне нормальный, все сотрудники его любили за адекватность и простоту обращения, подкачала лишь его супруга. К приходу Люциферовны она лишь недавно вышла из декретного отпуска, нарожав мужу троих мальчишек, отчего её разнесло вширь: это дело понятное и деликатное – рожать детей работа тяжёлая. Зато далее шли качества, с которыми трудно было мириться. Во-первых, у неё был невероятно высокий голос, так не идущий её габаритам. Ко всему прочему она была москвичкой и говорила с акцентом жителей этого города, растягивая гласные. Во-вторых, она очень любила, чтобы персонал ходил по струнке, постоянно устраивала кому-нибудь выволочки, причём происходило это всё прилюдно, чтобы порка была видна всем. Когда она выходила из себя, причём бывало это довольно часто, голос её переходил на ультразвук, словарный запас удваивался за счет ненормативных словечек, и визгливые рулады разносились далеко по коридорам офисного центра, где находилась контора. Создавалось впечатление, что она барыня в поместье, где весь персонал сплошь крепостные холопы: чернь и быдло.

Люциферовна её люто ненавидела, изо всех сил стараясь сдерживаться, когда та предъявляла ей претензии. Продержалась она целых два года, и кончилось всё довольно предсказуемо. Надо добавить, что звали директрису Ниной и как-то, устроив выволочку Люциферовне и перейдя на личности, она довела её терпение до последней стадии. У Люциферовны сорвало предохранительный клапан и она высказала всё, что думает о директрисе, вдобавок назвав ту «невоспитанной свиНиной», после чего была немедленно уволена.

Пришлось выкручиваться на вольных хлебах, и как-то всё получилось: Люциферовна обросла клиентами, для которых рисовала то комиксы, то рекламные буклеты, то всякую мелочь типа авторских визиток. В числе прочего она стала внештатным художником в одном издательстве, где ей поручали иллюстрировать произведения каких-нибудь писателей-беллетристов. Люциферовна знакомилась с текстом, и выдавала обложку. Её уже стали рекомендовать другим подобным писакам и даже графоманам (как казалось ей), отчего работа всегда была. Словом, стала Люциферовна фрилансером и на жизнь ей вполне хватало. Не то чтобы совсем всё её устраивало, но голодной она не сидела. Квартира так и была в запустении, зато ноутбук был у Люциферовны самый правильный, и этюдник с художественными причиндалами тоже на уровне.

Лишь одно омрачало жизнь Люциферовне. У неё была способность видеть мёртвых. То есть в местах, где человек умер, она видела будто часть его прежней жизни, как правило, незадолго до смерти. Это было как голограмма, вернее, короткий голографический ролик. Так же мертвецы являлись ей не «в записи», а в настоящем времени. И вот это было по-настоящему жутко. Её они, впрочем, никак не донимали, но из таких мест Люциферовна бежала без оглядки, осложняя себе жизнь и взаимоотношения с другими людьми, потому что никогда не объясняла этой своей особенности. Об этом знали только родители и мама говорила, вздыхая:

– От бабушки это у тебя… Наградила, выходит, внучку. Меня, вот, миновало.

Из-за этой её способности родителям пришлось срочно съехать из коммунальной квартиры в другую, в неудобном районе. Проявилась эта её способность в 7 лет, она должна была в том году впервые идти в школу. У девочки в комнате вдруг случился ступор. Она замерла и стояла, глядя в угол, где стояла швейная машинка, никак не реагируя на оклик матери. Мама же и заподозрила неладное. Она аккуратно подошла к маленькой Люциферовне, взяла на руки и спросила:

– Что там, Манюня? Что ты увидела?

– Тётя… – пояснила Люциферовна, не сводя глаз со швейной машинки. – Упала тётя.

В поисках новой комнаты Люциферовну таскали с собой. Всюду она видела умирающих блокадников. Лишь в одной из коммунальных квартир было относительно спокойно: прежде квартира принадлежала какому-то крупному учёному или партийному функционеру и уплотнения она избежала. Относительно спокойно было в квартире, но не на лестничной клетке. В парадной Люциферовна стала регулярно встречать длинного худого старика, замотанного в какие-то тряпки. Он не был «голограммой», это был настоящий призрак. Он молча следовал за Люциферовной, но дальше порога коммуналки никогда не проникал. Поэтому она, уже будучи девочкой смышлёной, не стала поднимать панику и кое-как приноровилась к этому неприятному соседу. Она преодолевала лестницу всегда бегом и мама, разумеется, понимала, что дочери докучает нечто, но с расспросами не лезла. Через четыре года им удалось купить квартиру в кооперативном доме, и Люциферовна вздохнула с облегчением.