Василий Ворон – Промысел божий-2. Город священного камня (страница 1)
Василий Ворон
Промысел божий-2. Город священного камня
Часть 2
ГОРОД СВЯЩЕННОГО КАМНЯ
Частичка Первая: Ужас на Невском проспекте
Братья Стругацкие, «Град обреченный»
Люциферовна
Как-то само собой получилось, что рисовать она стала древнерусского воина: в кольчуге, островерхом шлеме, остроносых сапогах. Он стоял посреди поля, и это была уже не битва, а момент сразу после неё. Воин стоял усталый, он только что опустил свой двуручный меч, залитый кровью врагов, и держал его одной рукой. И смотрел он, надо полагать, на поверженного противника – спокойно смотрел, отрешённо даже, без ненависти, и была в его взгляде тоска и всё та же усталость человека, хорошо сделавшего свою непростую и тяжкую работу. И хотелось ему одного: лечь здесь же, посреди убитых врагов и сотоварищей и уснуть, провалиться в сон, дарующий облегчение и забытьё.
Люциферовна отстранилась от листа в блокноте, сунула за ухо карандаш и ещё раз окинула рисунок взглядом. А хорошо получилось, подумала она. Надо потом сделать то же самое на планшете.
Она вскочила с кресла и помчалась на кухню творить зелёный чай.
Отцу её, доценту Военно-медицинской академии, родители дали имечко не из простых, а именно Люций. Дело в том, что его отец и дед Люциферовны, был специалистом по романистике и Древнему Риму, знавшему латынь и ещё несколько языков романской группы. Он-то и наградил редким именем сына, невзирая на протесты жены и других членов семьи. Впрочем, всю жизнь его звали Лукой и быть бы Люциферовне Марией Лукиничной, но строгая паспортистка в ЗАГСе, сверившись со свидетельством рождения Луки Петровича, вывела в краснокнижном документе его дочери даже не Люциевна, но «Люциановна». Так ей показалось более правильным. Происхождение же её погонялова следующее.
Будучи половозрелой, но всё ещё недалёкой отроковицей, Мария Люциановна зашла как-то в поликлинику за справкой для посещения бассейна. Надо заметить, что Мария в то сумбурное время бурления гормонов активно слушала такие группы, как «The Cure», «Him» и «Агата Кристи», и выглядела соответственно, а именно: взлохмаченный хаер был чёрен, застиранная футболка с принтом Роберта Смита, ультракороткая юбка цвета ада была вдобавок украшена клёпками из нержавейки и всё это зиждилось на суровых чёрных же сапогах на чудовищной платформе или армейских ботинках, купленных в Военторге у метро Маяковская. Довершала образ боевая раскраска лица всё в тех же гуталиновых оттенках: чёрные тени (вернее сказать, круги вокруг глаз), чёрная помада, и чёрные коготки пальцев, увитых колечками и перстнями с черепами. Даже бабушки на лавочке у парадного терялись при её появлении, ибо все ругательные эпитеты равно подходили ей. Так вот, в описанном выше наряде, она заявилась в поликлинику. Участковая врач-педиатр была занята и справку Маше составляла медсестра. Быстро заглянув в карту, она и состряпала необходимый документ.
На занятия по плаванию Маша ходила в иной экипировке, простой и неброской. Лишь аспидно-чёрный хаер пугал персонал, который был уверен, что сто́ит худенькой девочке оказаться в бассейне, как по воде немедленно пойдут чернильные разводы, сродни тем, что выпускает кальмар, уходя от преследования. Опасения, впрочем, не подтвердились: Мария Люциановна использовала для придания нужного оттенка волосам хорошую немецкую краску, которой её снабжали чуваки из тусовки го́тов, выглядевшие точно так же, с корректировкой по половой принадлежности.
Уже гораздо позднее, после трёх месяцев посещения бассейна, Маша заглянула в ту справку, где было написано, что данный документ «выдан Марии Люциферовне Горностаевой». В тот же вечер исторический листок был гордо предъявлен членам тусовки на Готовальне1 и тогда же чувиха по кличке Стая мгновенно и бесповоротно была окрещена Люциферовной.
С тех пор многое изменилось в жизни Люциферовны: юбки стали длиннее, и поменяли фасон и цвет, макияж приобрёл скромность и меру, из жгучей брюнетки она перекрасилась в блондинку, «Агата Кристи» переместилась в архив, но лишь погоняло осталось неизменным.
Залив пакетик чая кипятком, Люциферовна вернулась в комнату. Сегодня была пятница и по возвращению Серёжки с работы они должны были посетить, наконец, усадьбу Репина «Пенаты».
Познакомились они около года назад словно два туриста – «на Кругу», прямо у Столба2, хотя оба были петербуржцами. Люциферовна была коренной, Серёжка же у понаехавших родителей появился на свет уже здесь, в граде на Неве и у обоих в паспорте местом прописки был указан СССР и город Ленинград.
В тот день Люциферовна приехала на Дворик, чтобы сделать рисунок ангела, который сурово и свысока смотрел прямо на подножие своего невероятного постамента. Она прихватила с собой складной лёгкий стул с матерчатой спинкой и сиденьем, который всегда брала с собой, когда выезжала на натуру вместе с этюдником. Рисовать ангела было весьма непросто, приходилось то задирать голову круто вверх, то опускать к листу, лежащему на коленях. Тогда она не стала брать громоздкий этюдник, довольствуясь лишь плотной папкой с запасом листов. Там её и приметил Серёжка. Сначала он незаметно наблюдал за её работой, и лишь когда Люциферовна закончила рисунок, подошёл и познакомился.
Он не был связан с творчеством. Мало того, был далёк от него: работал менеджером среднего звена в совместной российско-финской фирме. Что-то они там продавали, но что именно, Люциферовна никогда не интересовалась. Ей это было неинтересно. Интересен был сам Серёжка: высокий, ладный, в стильных очках в оправе, которая стоила как весь этюдник Люциферовны. Тёмный костюм невероятно шёл ему, Люциферовна и не думала никогда, что в её круге будет человек, носящий подобное. Каждый раз, когда они встречались, на нём был другой галстук, который Серёжка ловко завязывал самостоятельно, умея творить три разных узла. Однажды после корпоратива он зашёл к ней при «бабочке», которая тоже была настоящей и тогда она узнала, что в развязанном виде выглядит эта самая «бабочка» странно и нелепо. Жил он в неслабой новостройке неподалёку от Приморского шоссе с видом на залив и кукурузину «Лахта центра». Квартирка была однокомнатная, но всё равно больше двухкомнатной хрущёвки Люциферовны. Закончил он экономический в Техноложке, потому что, в отличие от Люциферовны, имел чёткий план жизни. Она прикидывала, обратил бы он на неё внимание лет 10 назад, когда она выглядела радикальным образом и действительно напоминала дочь падшего ангела и понимала, что тогда их дороги никак не могли пересечься. В молодости Серёжка, конечно, тоже слушал не классическую музыку, и у них даже нашлись общие интересы в виде той же группы «Пикник» и заграничных парней из Rammstein. Но он так вызывающе не одевался: не позволяло строгое воспитание (отец у Серёжки был военным).
Серёжка трогательно интересовался детством Люциферовны, любил рассматривать её фотоальбомы, где она прилежно сидела за партой и смеялся, глядя на редкие снимки в чёрном прикиде и мрачном макияже.
– Что, побоялся бы ты познакомиться с такой оторвой? – толкала она его локтем в бок.
– Вот ещё, – фыркал он, указывая на фотографию: – Мне очень нравится вот эта короткая юбка.
Ноги у Люциферовны были, и правда, хороши. Даже без обычного женского фотошопа колготок или чулок, скрывавших мелкие изъяны, сеточку вен, а то и целлюлит, её ноги являли собой совершенство и она привыкла, что мужчины, да и женщины провожали её взглядом – первые любуясь, вторые люто завидуя.
Люциферовна улыбалась, но в душе была не согласна со словами Серёжки. Он и кличку её игнорировал, называя Машей, и мягко настаивал, чтобы она уже «повзрослела». Он постепенно приручал её и она была не против. Единственную её привычку он не мог победить: Люциферовна курила. Он критиковал её, объяснял вред и живописал последствия этой нехорошей привычки, но искоренить не сумел. Люциферовна просто не курила в его присутствии.