Василий Спринский – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 2 (страница 31)
А потом в комнату влетела мать. Взлохмаченная, со свежими синяками и ссадинами на опухшем лице, она преградила отцу дорогу и прошипела, что если он хоть пальцем меня тронет, то она расскажет всю правду — и не только ему, но и всём в деревне, включая бородатого священника. Расскажет о том, что на самом деле произошло в лесу тем памятным летом.
Отец явно смутился.
— Чего же ты?! — прокричала мать. — Ведь ты с самого начала подозревал, как всё было! Просто не хотел верить, не так ли? А я, дура, молчала. Я, дура, надеялась, что всё само собой утрясётся, что о моём позоре забудут… Даже когда поползли эти гадкие слухи, всё равно надеялась. Даже когда люди открыто стали клеветать на меня и моего ребёнка, наслушавшись твоих россказней о лесном зле… Даже тогда я верила, что оно рано или поздно забудется! Но нет, не забылось. Всё ведь, суки, запомнили! Настоящую травлю устроили, выродки! И кто устроил? В первую очередь те, с кем живу! А я всё сносила… Понимала, что поздно уже что-то менять, всё равно никто не поверит… Так я себе говорила, когда пыталась раскаяться в своём грехе и в несуществующем грехе моего ребёнка. Видишь, до чего вы меня довели?! Но сейчас… Сейчас мне уже плевать! Больше я не допущу издевательств! Не будет этого, слышишь? Ну, чего ты притих, а? Думаешь, в этого ребёнка вселился злой дух? Думаешь, это злой дух пришёл из леса и обесчестил твою бестолковую жену, а? Поэтому ты нас так ненавидишь? Поэтому готов убить, да? Но… — она шагнула к нему, заглянула в глаза, — может, ты ненавидишь нас потому, что знаешь правду? Стыдись же, богобоязненный!
— А ну закрой свою гнилую пасть! — рявкнул отец.
Он толкнул ее на пол и вновь посмотрел на меня.
— Гнилую? — едко усмехнулась мать. — Кто ж из нас прогнил больше? Я — несчастная, поддавшаяся страху баба? Или ты — Каин во плоти, посмевший поднять руку на собственного брата? Что с тобой? Неужто ты удивлён? Посмотри-ка на этого ребёнка — да, верно, он не твой сын. Но он с тобой одной крови.
— Побойся Бога, жена, — побледнел отец. — Ты что несёшь?
— Нет в этом доме Бога, — сказала мать, поднимаясь с пола. — Бог оставил этот дом тогда же, когда твой папаша-изверг свёл в могилу твою мать.
Отец отступил; руки его тряслись, а кадык нервно дёргался. А потом… он с какой-то рабской покорностью произнёс:
— Бог всё ещё есть в этом доме. Я верю, он подаст знак…
Так оно и случилось — чуть позже, ближе к полуночи, когда я стоял у распахнутого настежь окна и смотрел на чёрную полосу леса вдали за полем. Я подставлял лицо холодному осеннему ветру и слышал, как накрапывает на чердаке; слышал, как мать, пошатываясь, бредёт по коридору, направляясь в спальню деда; слышал, как некто топчется у нас на крыльце, дёргая за дверную ручку, и как в будках скулят перепуганные собаки. Но я больше не слышал зова, некогда завораживающими наплывами доносившегося из чащи, — всё это время зов находился у меня в голове. Это не лес звал меня, но я звал лес. И вот теперь, когда мать зажимала лицо деда подушкой и всём телом наваливалась сверху, при этом яростно шепча: «Это всё ты! Это всё ты! Это всё ты, ты, ты!» — лес стучался в парадную дверь, требуя, чтоб его впустили. Он пришёл ко мне и за мной. Пришёл тогда же, когда тощий распятый Бог в углу комнаты наконец-то подал знак, которого так ждал отец.
Я покинул свою комнату и заглянул в спальню родителей. Равнодушно посмотрел на рукоятку ножа, торчащего из отцовской груди, и повернулся к лестнице на чердак.
— Что там? — спросила появившаяся в коридоре мать.
Она была бледная-бледная и с большими тёмными кругами под совершенно бесцветными глазами, в которых застыло смирение.
— Дождь, — сказал я.
— Бедненький мой, — прошептала мать, ласково погладив меня по щеке. — Что же мы с тобой наделали?..
С потолка закапало, и постепенно комнаты наполнились удушливым запахом стоялой воды. То был не очищающий небесный дождь, но скверна, долгое время копившаяся под крышей нашего дома, вызревшая тяжёлой грозовой тучей, наконец разразившейся ливнем.
Я увернулся от шершавых ладоней матери и направился в сени. Там я отворил парадную дверь и взял за руку то, что ждало меня на крыльце, — отныне оно было моими отцом и матерью, моей семьёй. Я закрыл глаза, ощутив дыхание ночного ветра вперемешку с ароматом молодых сосенок. Я слышал, как женщина, некогда звавшаяся мне матерью, поднимается по скрипучим ступеням на чердак, и знал, что в руке у неё старый солдатский ремень. Мне было прекрасно известно, что она собирается делать. И мне было всё равно.
Я шагнул в ночь и, не оборачиваясь, по-прежнему с закрытыми глазами, побежал в сторону леса.
Это было странное, одновременно пугающее и завораживающее сновидение, в котором реальное цепко переплелось с нереальным, так, что сделалось невозможным отделить одно от другого. Я запомнил всё в мельчайших деталях, тщательно обдумал, а потом бережно перенёс на бумагу — как я всегда и поступаю. В результате то оказалась ещё одна «история мёртвой земли», вынырнувшая ко мне из глубин мрака; этакий прекрасный бутон, развернувшийся ослепительно ярким цветком кошмара.
Но было ли это вымыслом?
Я открываю дверь на чердак и гляжу на то, что находится в дальнем углу возле чулана, подвешенное на старом солдатском ремне…
Ты начнёшь ёрзать и оглядываться по сторонам, когда мы окажемся в какой-то беспросветной глуши и будем забираться всё глубже и глубже, пока наконец не остановимся у заброшенного бревенчатого дома с двускатной, пестрящей дырами крышей. Я заглушу двигатель, улыбнусь тебе и попрошу следовать за мной. Ты будешь вся на нервах, но согласишься, решив отложить выяснение отношений до возвращения в город.
Наивная.
Я проведу тебя внутрь дома, включу заранее прихваченный фонарь и покажу на прогнившую лестницу в дальнем конце коридора; лестницу, уводящую на чердак. Ты пожалуешься на то. что здесь очень сыро и невыносимо воняет какой-то гадостью. «Словно испарения на болоте», — поморщившись, скажешь ты. Нежно, но крепко я сожму твою ладонь и попрошу немного потерпеть — скоро всё закончится. Ты в который раз спросишь меня, что мы забыли в этом жутком месте, и я отвечу, что когда-то давным-давно я здесь жил. Потом мои родители умерли, я переехал, а дом опустел. Ты понимающе кивнёшь, а я добавлю, что мне необходимо было совершить это путешествие, дабы примириться со своим прошлым и с тем, кто я есть. Для тебя эти слова станут новой загадкой, но я заверю, что все разгадки находятся на чердаке — нужно только подняться, а там ты сама всё увидишь.
Мы пройдём по коридору, осторожно переступая через дыры в полу и стараясь не заглядывать в комнаты, полные густой темноты. Мы поднимемся по заросшей мхом лестнице и шагнём на чердак. «Смотри», — прикажу я, направив луч фонаря в дальний угол, чтобы ты увидела, что там лежит. И пока ты будешь рассматривать это, я поведаю тебе свою историю. Мне не потребуется рассказывать тебе, что это я убил своего отца, воткнув ему нож в сердце, как и не потребуется описывать ужас матери, когда она проснулась и обнаружила, что я натворил. Мне неведомо, каким именно образом, но ты обо всём догадаешься сама — ты у меня сообразительная.
И последнее, что я скажу тебе, будет:
— Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое. Но правда состоит в том, что я всегда был один. Только я и больше никого.
МИСТЕР ОБЖОРА
Мистер Обжора, помнится, был толстый, очень толстый. Он был огненно-рыжий, с довольно странной улыбкой. Пухлые, ярко-красные губы, крупный рот. А волосы у него завивались кудряшками.
Мистер Обжора предпочитал носить штаны на подтяжках. Подтяжки у него были всяких разных цветов, кроме красного. Его обширный зад едва помещался в штаны, так что ткань едва не лопалась по шву. Также мистер Обжора носил клетчатые рубашки, причём никогда не застёгивал воротник. Пиджаки всегда были тёмно-зелёные.
И, непременно, теннисные туфли.
Мистер Обжора жил в большом многоквартирном доме из красного кирпича. Его квартира располагалась на верхнем этаже. Стены всех комнат в его квартире были жёлтые, за исключением ванной. Она была оранжевой. В гостиной стоял красный диван. А возле дивана — магнитофон. У мистера Обжоры было полно музыкальных записей с трубачами. Трубачи, только трубачи, ничего кроме трубачей.
Из постели мистер Обжора поднимался поздно днём. Он никогда никуда не спешил. Спал он нагишом, так что, проснувшись, он видел свою бледную белую кожу, усыпанную веснушками. Поднявшись, мистер Обжора первым делом надевал теннисные туфли. Затем включал магнитофонную запись с каким-нибудь трубачом.
На завтрак у мистера Обжоры была яичница-глазунья из четырёх яиц, слабо прожаренный бифштекс, сочащийся кровью, и ананасовый сок. Позавтракав, мистер Обжора надевал клетчатую рубашку, тёмно-зелёный костюм, подтяжки. И шёл гулять, засунув руки в карманы.
По соседству с домом располагалось поле для гольфа. Мистер Обжора направлялся именно туда, по мере приближения ускоряя шаги. Трава на поле была ярко-зелёной; он обожал этот цвет. Забравшись в кусты неподалёку от стартовой площадки, мистер Обжора замирал в нетерпеливом ожидании. Белые мячики для гольфа, катящиеся по зелёной траве, приводили его в экстаз. Порой мячик залетал в кусты и падал неподалёку от мистера Обжоры. Тогда мистер Обжора быстренько хватал мячик и возвращался на свою излюбленную позицию. Когда гольфисты расходились, закончив игру, и на поле стихало всякое движение, тогда, уверенный, что никто его не увидит, мистер Обжора вынимал мячик из кармана и брал его в левую руку. Он пристально разглядывал мячик, затем мастурбировал, обливая его своим семенем. Бледные потёки спермы… на белом мячике для гольфа… В завершение этого своего мероприятия мистер Обжора обязательно слушал, как в зарослях щебечут птицы. Потом, в мечтательном настроении, шёл домой.