Василий Спринский – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 2 (страница 30)
— Конечно чувствуешь, — угрюмо кивнул дед. — Лес породил тебя. Что-то злое пришло из чащи и овладело твоей грешной матерью, когда она собирала грибы. Хм… А чуть позже появился ты.
Я не знал, что на это ответить, и потому решил просто молчать.
В тот момент мы выбрались на заросшую прогалину, где там-сям из травы проступали покосившиеся ржавые кресты и крошащиеся надгробные камни.
— На-ка вот, полюбуйся, — сказал дед, подводя меня к одной из могил. — Здесь похоронена твоя бабка. Она тоже была грешницей. Мерзкая грязная потаскуха! И Господь покарал ее. О ней все забыли, а ее тело пожрали черви. Запомни это.
Я с трепетом смотрел на выцветшую фотографию моей бабушки и тщетно пытался прочесть имя на надгробном камне, но букв было не разобрать. И все-таки женщина на снимке не казалась мне злой и мерзкой, скорее, несчастной и разбитой, такой же, как и моя мать. Я даже поймал себя на мысли, что мне жаль бабушку — неужели совершенный ею грех был настолько велик, чтобы так ее ненавидеть?
Дед расстегнул пуговицы своих сильно заношенных брюк, расставил ноги и обильно помочился на могилу. Мне он велел поступить так же, а когда я сказал, что не хочу, он отвесил мне болезненную оплеуху.
— Делай, что говорят, сопляк! — рявкнул дед, сплюнув на землю желтоватый комок слизи.
И я подчинился…
Вечером же я лежал в своей постели, стараясь не обращать внимания на жалобные завывания матери, которую избивал отец. Я думал о том, что же такое могло явиться из глубин леса, чтобы испортить жизнь женщинам нашей семьи? Быть может, это именно то, что звало меня по ночам, предлагая отправиться в удивительное путешествие в самые недра тьмы — туда, куда не отваживался заходить ни зверь, ни человек? Быть может…
Отец прервал мои мысли. Он ворвался в комнату, сдёрнул меня с кровати и голого вытащил на улицу. Мать бежала за нами следом, рыдала, молила отца остановиться, образумиться, но он не слушал. Когда же она попыталась вырвать меня из его сильных рук, он ударом кулака сломал ей нос.
— Говоришь, что твой сын нормален? — закричал отец. — Говоришь, нет на нем ничего? Смотри же! Смотри!
И с этими словами он толкнул меня к одной из собачьих будок, откуда с лаем выскочила здоровенная овчарка. Она замерла в полуметре от меня, облаяла всего с ног до головы, но ближе не подошла. Она вытаращилась на меня налитыми кровью глазами, брызгала пенистой слюной, но напасть не решалась.
Я же молча смотрел на неё.
— Видишь? — сказал отец. — Это он должен ее бояться, а не она его. А ведь зверь всё чует! Зверь знает, где затаилось зло!
Тогда мать рухнула перед ним на колени и, размазывая по лицу кровь и слезы, просила о пощаде, заклинала не брать греха на душу.
Той же ночью я впервые покинул свою комнату и убежал в лес. Я мчался сквозь мрак и отчаянно звал того, кто явился в этот мир вместе со мной. Я слышал шелест ветра в листве, жужжание комаров и размеренное кваканье среди рогоза и камышей на болоте. Слышал, как шипят и извиваются скользкие змеи в заросших крапивой оврагах, и как где-то далеко-далеко жалобно воет на луну одинокий волк.
А ещё я слышал зов. Манящий и издевающийся, он доносился разом со всех сторон и ниоткуда, окутывал меня, увлекал. Он угнездился у меня в душе, сделавшись частью меня, и только тогда я понял, что в лесу я могу обрести спокойствие, но не ответы.
Я стою посреди поляны и смотрю на дом. Мне не известно, где именно я нахожусь — всё это время я просто шёл с закрытыми глазами, ощупывая пространство перед собой, пока каким-то образом вдруг не осознал, что лес кончился. Я вышел туда, куда так стремился попасть — в место на стыке реальности и сновидения. И здесь, кроме брошенного много лет назад бревенчатого дома, я не нахожу больше никаких признаков цивилизации. Лишь возвышающийся чёрной стеной лес да затянутая липким туманом поляна. В воздухе пахнет сыростью, а тишина, тревожимая редким скрипом раскачиваемой на ветру ставни, нестерпимо давит на уши. Я оглядываюсь — за спиной у меня густая непроходимая чаща, и удивительно, как я сумел преодолеть ее, так ни разу и не споткнувшись. В принципе, наверное, так и должно было быть…
Я шагаю к дому, не без удовольствия слушая, как влажная трава шуршит под ногами, но у самого крыльца меня останавливает угрюмое рычание. Я поворачиваюсь и смотрю на расположенную невдалеке собачью конуру, единственную уцелевшую, из которой на меня устремлены два желтоватых, сияющих призрачным светом глаза. Жуткая, смердящая гнилью, тень неуклюже выбирается из будки и настороженно приближается ко мне. Я вижу клыки, но не различаю пара от дыхания. Нет, мне не страшно. Я прекрасно помню свой сон и знаю правила игры. Тень делает неуверенный шаг в мою сторону, не сводя с меня полыхающих яростью глаз. Я делаю шаг навстречу…
Хлопает ставня на ветру, и всё исчезает, расползаясь на части, словно жуткое видение перед самым рассветом. Никого больше нет. Даже конуры не осталось, лишь сырая трава и рваные клочья тумана…
Тогда я поднимаюсь по сгнившим ступеням крыльца, отворяю разбухшую дверь и вхожу в дом. Пол во многих местах проваливался и из дыр несёт стоялой водой. А вдоль покосившихся стен обильно разрослась чёрная плесень. В дальнем же конце коридора серебром переливается тьма. Я миную сени и кухню, прохожу мимо комнат и упираюсь в лестницу, ведущую на чердак.
И всё это время дождь мочит мои волосы и одежду…
Когда мы окажемся за чертой города, ты, скорее всего, начнёшь нервничать. Ты украдкой глянешь на меня, раздумывая над тем, позволить ли мне отыграть выбранную роль до конца либо же сиюминутно завалить меня вопросами и упрёками. Я увижу твоё замешательство, мягко улыбнусь и постараюсь тебя успокоить. Если ты в очередной раз поинтересуешься, куда мы все-таки едем, я скажу, что недалеко. А может, даже попробую намекнуть — процитирую что-нибудь. Например, из Гарсиа Лорки:
Поверь, смысла здесь больше, чем кажется на первый взгляд. Впрочем, я догадываюсь, что тебя вряд ли удовлетворят такие ответы. Прости, большего я пока дать не могу. Всему своё время… Хотя, если ты станешь настаивать, то я, конечно же, сдамся и напомню тебе о том семинаре, куда меня приглашали год назад. Ты, естественно, кивнёшь, ведь именно там мы и познакомились. В компании бутылки вина мы шептались о всякой чепухе, за окном подвывал ветер, а я всё не мог налюбоваться твоими цвета осенних листьев глазами. Помнишь? Конечно помнишь, ведь мы обсуждали это уже не раз. Единственное, о чем я всегда умалчивал, так это о странном сне, что приснился мне той ночью… Увы, ты не мистик и не фаталист — тебя мало заботят сновидения с их символичностью, но куда больше волнует реальность. Поэтому на краткий пересказ моего сна ты лишь пожмёшь плечами. «Было и было, чего уж там, — скажешь ты. — Всём порой чушь всякая снится». Так ты станешь рассуждать. Наверное… А может, и нет. Не знаю. В любом случае обсуждать сновидение ты не пожелаешь, подумав, что таким образом я просто ухожу от ответа. И вновь нахмуришься. Тебе будет неприятно, что вместо запланированного серьёзного разговора мы вдруг отправились в непонятную поездку, конечная цель которой тебе до сих пор неясна. Казалось бы, всего-то и требуется, что поболтать по душам, а ведь нет! — вместо этого я сажаю тебя в машину и везу за город, сыпля стишками и повествуя о каких-то там сновидениях. Возможно, ты сдержишься, или выскажешь мне всё это в виде очередной претензии. Для себя же, скорее всего, ты решишь, что пришла пора задуматься о такой, пусть и неприятной, но крайне необходимой вещи, как расставание. Но, как человек добрый, ты дашь мне ещё один последний шанс — эту самую поездку, чего бы я там не затеял. Будь спокойна, я не обману твоих ожиданий, не предам твоих надежд. Ты не ошиблась, когда полагала, что у меня есть некие тайны. Да, не скрою, я с детства люблю секреты: жизнь лишь сильнее приучила меня к этому. Впрочем, как и многих других. Но секрет секрету рознь, и сегодня я буду предельно честен с тобой. Ведь я обещал.
Касательно меня ты была права практически во всём, кроме одного: я не столько скрывал правду, сколько оберегал тебя от неё.
Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое, но однажды распятый Бог всё же заговорил. Устами матери он поведал совершенно другую историю…
Тем вечером отец вернулся с посёлка злой и пьяный. Тяжело дыша, он расхаживал по кухне, а потом без всякой на то причины принялся избивать мать. Он таскал ее за волосы и лупил старым солдатским ремнём со звездой на бляхе, всё больше и больше раздражаясь от ее скулежа. Вконец озверев, он заявил, что более не намерен терпеть всей той мерзости, которая ютится под крышей его дома и ест с ним за одним столом. Отец отпустил рыдающую мать, злобно выдохнул и сказал, что сейчас же пойдёт и покончит со мной и с тем, кто пришёл вместе со мной.
Я лежал в постели и слышал тяжёлую, отдающую гулким эхом поступь отца, неторопливо приближавшегося к моей комнате. Но мне не было страшно, я просто ждал, что же произойдёт дальше. Дверь распахнулась, и раскрасневшийся, пахнущий потом и табаком, он шагнул к моей кровати. Мы встретились взглядами, и он зарычал — точно так же, как рычала его любимая овчарка. Так мы и смотрели друг на друга: он — здоровенный, полный бурлящей ярости, с намотанным на кулак солдатским ремнём, и я — покорно сидящий в постели. Это длилось лишь несколько секунд, но мне хватило времени понять, что отец не осуществит свою угрозу. Он не сможет, как бы сильно того не желал. Он не отважится, как не отваживалась и его блохастая псина…