Василий Спринский – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 2 (страница 32)
Вернувшись в квартиру, мистер Обжора опять заводил магнитофон, съедал ланч, затем шёл в ванную комнату и открывал горячую воду. Когда ванна заполнялась, мистер Обжора прихватывал с собой охапку комиксов про утёнка Дональда, которые всегда припасал загодя. Так, с комиксами в руках, он неторопливо погружался в горячую воду. Пролистав дюжину-другую утиных историй, мистер Обжора задрёмывал. Когда вода остывала, он просыпался, выбирался из ванны, не удосужившись вытереться полотенцем, надевал банный халат и шлёпанцы, брёл в гостиную, чтобы повалиться на красный диван. Там, развалившись пузом кверху, с большой кружкой пива в обнимку, он слушал записи трубачей. На полную громкость.
После этого мистер Обжора шёл обедать. Стейк, яйца, гора салата и пирог. Покончив со всем этим изобилием, мистер Обжора отправлялся на аттракционы. Обычно он катался на американских горках и на бамперных машинках в автодроме, где азартно врезался во всех подряд. Ещё ему нравился водолазный колокол и тагада, крутящееся колесо, внутри которого люди валятся друг на дружку. А заканчивал мистер Обжора всегда на карусели, кружился с банкой пива в руке, слушая весёленькие мелодии. Когда аттракционы начинали закрываться, он неверной походкой плёлся домой, чтобы завалиться спать.
Так мистер Обжора жил в своё удовольствие, пока однажды ему не пришёл конец. Как-то мистер Обжора не вышел из квартиры, чтобы отправиться на поле для гольфа. Никто особенно и не расстроился. Никто бы и не заметил, но у человека, который жил этажом ниже, стало капать с потолка. Он позвал других соседей, и все вместе они пошли наверх, чтобы выяснить, в чём дело. Выставили дверь; весь пол в квартире мистера Обжоры заливала вода. Соседи открыли дверь ванной комнаты и в изумлении уставились на оранжевые стены. По поверхности воды плавали мячики для гольфа, много-много мячиков. Воняло хуже, чем в сортире, и повсюду была кровь и дерьмо. Мистер Обжора лежал в ванне, совершенно голый, но в теннисных туфлях. И с очень странной улыбкой; его горло было разрезано от уха до уха. Ко всему прочему мистер Обжора лишился своих собственных шаров; отрезанные, они лежали на полу, среди мячиков для гольфа. Окровавленные, среди белых…
Мистер Обжора больше никогда не будет слушать трубачей.
Бедный мистер Обжора.
ПЯТАЯ МАСКА
Помните, помните ли — то Пятое ноября? Единственное моё желание — это забыть его. Но каждый год в этот день кому-то приходится вспоминать о том, что было —
В этот сезон я держусь крупных улиц. Но даже на Стрэнде, среди неоновых огней ты стремишься в эти маленькие мрачные шествия, подальше от крысиных нор в речном тумане. Лица цвета почерневшей пробки, заезженная тележка с мылом, и этот крепко сбитый, раздутый парень в растопыренном поношенном костюме, со шляпой головореза, опущенной на безглазую, обломанную маску; и не имеет значения, как быстро ты пытаешься пройти мимо, тебе не избежать этого по-крысячьи визгливого рефрена: «монетку для штарика, миштер…». Словно ледяным пальцем промеж лопаток — вот как оно меня пробирает.
Я спешу мимо со всех ног, пока не замолкают кинутые мне в спину сквернословия, и я не вхожу в свой прежний ритм и не продолжаю думать о том, как же остановить своё мышление.
О, я пробовал фильмотерапию — но в кинозалах слишком темно и всё время это бормотание и придыхание у тебя за спиной; и даже когда зажигают огни, лица незнакомцев бурлят вокруг тебя… как маски… ожидая темноты, если вы меня понимаете. Так что обычно остаётся паб. К счастью, я нашёл один такой. Я был измотан. Всю дорогу вдоль и поперёк этот чёртов припев: «Помни, помни…
Упал, скажете вы? Что ж, я определённо кувыркнулся через входной ковёр, если вы это имеете в виду. Дурацкое место, чтобы класть здесь ковёр.
Нервы? Что ж, в этом тоже что-то есть — но нет ничего, чтобы не имело бы объяснения. Вот что здесь самое пугающее — а именно, почему это должно было произойти со мной; и если тут есть причина, то говорю вам, что я не желаю знать её.
Почему меня выбрал какой-то малец? Робину Труби и мне не было ещё и десяти, если вообще было, когда… произошёл… тот случай, который я тщетно силюсь стереть из памяти.
Нет, дайте мне пережить это. Два двойных виски, мисс. Джентльмен платит, э? Это хорошо, очень хорошо — но я не вижу причины; падение немного встряхнуло меня, но сейчас я в порядке. Виски и кто-либо, имеющий терпение, помогут мне сейчас.
Робин? Робин теперь мёртв. Это было в Нормандии; одну из тех фосфорных бомб, которые он перевозил, задело пулей — сгорел заживо с фосфором в кишках. Вам не удалось бы его загасить, подобно одному из тех парней, которых они набивают фейрверками; им было просто не подобраться к нему. Остался лишь я, до поры до времени…
Мы были друзьями в детстве, наши родители жили рядом, видите как. Дело было в Фэйлинге, что в Даркшире. Я сам с севера, хотя вы, возможно, и не догадываетесь об этом; со времени войны и жизни здесь я
Вам ведь никогда не доводилось посещать Фэйлинг, так? Что ж, там особо не на что смотреть — это вам не Лондон или чего подобное. Индустриальный такой пригород, знаете ли: почернелые от копоти церквушки, и ряд за рядом жёлтокирпичных домов, накрытых крышами из синего шифера. Мои и Робина Труби родные жилы бок о бок, как говорится, в одном из этих рядов — и мы всегда были то внутри, то снаружи дома каждого из нас, либо же лазали через стену, перекрывавшую наши задние дворы. Робин был тот ещё прохвост — рыжеволосый и всё такое. Мы звали его Робином Худом, а я был Братец Тук, так как был добротно сложен и ещё носил очки.
Да, я знаю — вы спросите, какое это всё имеет дело с тем, о чём я хочу рассказать, то есть о том парне, Пятом ноября и всём прочем? Но я сделаю это в своё время, сэр, если хотя бы время всё ещё в нашем распоряжении, а не сдано нам в аренду нарезкой из различных протяжённостей. Я однажды работал у драпировщика и… но это вовсе не то, на что мне надо настроиться для рассказывания.
Мы обычно копили деньги к пятому числу — Робин и я; копили, значит, пенни и покупали в магазинчике фейерверков бирманские огни, пугачи, звёздные ракеты, римские свечи, екатерининские колёса и прочие штучки, но в основном пугачи. И целыми неделями надоедали нашим отцам, выпрашивая у них старую шляпу, пару брюк с заношенной заплатой на седалище, пальто с истёртыми локтями — что угодно из стариковского гардероба. В последние несколько ночей октября мы наряжались… в маски… и шли выклянчивать медяки, как будто у нас их было недостаточно; однако, мы уходили в отдалённую часть города, где нас не могли бы узнать. Когда же нам надо было возвращаться домой, мы должны были прятаться в тенях и вспоминать все наши жизни. Тот район, где жили мы с Робином, был
Мы купили их в небольшом газетном киоске под названием «Хорробин», где иногда можно было потратиться на анисовые шарики или лакричные конфеты, по дороге к или от Таун-Филдз. Робин выбрал мёртвую голову, зеленовато-белёсую; у меня была голова негроида, лакрично-чёрная, с красными глазными яблоками; демон-ниггер, как вы могли бы описать её. Мы одевали их на улице, и стоит отметить — мне приходилось снимать свои очки, чтобы напялить маску, а потом нацеплять их обратно поверх неё, так, чтобы хоть что-то видеть со своей близорукостью. У Робина был тот ещё скверный видок, с его рыжей шевелюрой, торчащей, как сполохи пламени поверх этого зеленушного, пустого черепа-лица.
— Вот, нацепи-ка свою шляпу, — сказал я, и мы надели наши старые шерстяные шляпы с перьями в лентах, которые взяли с собой. С ними маски держались более крепко на наших головах; они были сделаны из мягкого картона или папье-маше, и довольно неприятно, даже тошнотворно пахли.
Мы решили пересечь Таун-Филдз до того квартала, где стоял новый жилой комплекс для рабочего класса, с магазинчиками, кинотеатром и всем прочим, построенный на месте старого военного аэродрома в 1914–1918 годах. Тут не было никого из знакомых нам, и мы рассчитывали, что, когда доберёмся до туда, уже стемнеет.
Таун-Филдз в Фэйлинге ныне превращены в место отдыха — теннисные корты, павильоны для крикета, такие штуки; однако на то время, о котором идёт речь, это были пашни. Часто мыс Робином играли там, среди кукурузы, в прячущихся индейцев — пока однажды нас не поймал фермер. Но к ноябрю, естественно, кукуруза уже была убрана; не могу вспомнить, что же там росло, помимо нескольких желтоватых стеблей и пней от мангельвурцеля[3].