Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 35)

Затем я убежал и долго бродил неведомо где, заметаемый снегом… Мне хотелось накинуться с кулаками на какую-нибудь скалу, чтоб костяшки разбились в кровь. Я возненавидел тот день, когда твёрдо решил отправиться с ним в Зону Тишины, в это опасное, безлюдное место. Я не замечал, как течёт время, как меня заносит снегом, а ноги уносят меня прочь, всё дальше и дальше. Но спустилась ночь, и жуткий мороз заставил опомниться — искать путь к костру.

Лишь каким-то чудом я добрался до места. Но Старика уже не было.

Пока я бродил чёрт знает где, Тыкым выдолбил в земле неглубокую яму на вершине холма. Он окурил это место дымом, очистил заклинаниями, укрыл тело усопшего пирамидкой из камней, что смог найти под снегом.

У этой пирамидки я и простоял на коленях всю ночь, горько рыдая и кусая руки. А утром, когда снег перестал падать, разыскал заледеневшее дерево и из веток его соорудил крест.

Забрать бы назад те проклятья! Слова не вернешь, и оттого хочется разорвать себе грудь руками… Может быть, это поможет…

Тыкым, по обыкновению, что-то бормочет, но я не слушаю… Впрочем, ему это и не нужно. Наверное, рассказывает о местных зверях. О том, какие они сильные, злые. «О! — говорит он. — Какие тут лоси! Большие и свирепые. А рога! На них, как на лавке, могут рассесться трое мужчин. О, какие тут волки! Жадные, хитрые демоны, а глаза горят как угли. А уж медведи! — говорит он. — Огромные, как твоя скала. Клыки — что твой нож». Но я не слушаю, и слова пролетают мимо. Теперь я знаю, что нужно делать — у меня есть мой сон…

Старик… ты не смог указать мне дорогу. Теперь ты разлагаешься здесь, проклятый и оплаканный мною в один день. Но я знаю, в каком направлении вести поиски. Теперь у меня есть сон. Я пойду по нему, как по карте. Пойду вперёд, к своим сокровищам…

Мы в Зоне Тишины. Место это безлюдное и обильное настолько, что не хватит и жизни обойти всю её пешком. Это огромная площадь земли, покрытая мшистыми валунами, напоминающими древние истуканы. Земля, изуродованная оврагами и голыми холмами, у подножий которых растёт чахлая трава и лишь кое-где одиноко стоят кривые, изуродованные ели, закрученные спиралью. Среди холмов вырастают обтёсанные ветром монолиты — будто титанические пальцы, указующие ввысь.

Кроме нас здесь нет людей. Ни одного следа от горизонта до горизонта. Зона Тишины — табу для местных племён. Ни один охотник, ни один оленевод не может проникнуть сюда из-за суеверного страха, впитанного с молоком матери. Они верят, что вся эта местность — проекция мира. Каждая былинка, каждый камень имеют здесь особый сакральный смысл и отображают все, что существует на Земле. Одна упавшая с ели иголка может решить участь мира, превратить в ничто расы и народы. И потому это место запретное, «Тихое».

Даже в самый голодный год охотник, преследуя добычу, не смеет следовать за ней в Зону Тишины. А тех, кто хоть на полшага заступит на запретную территорию, ждёт суровая кара. Четыре месяца не могут они разжигать огонь, и должны всей семьёй переселиться из юрт в землянки, жить там, не видя солнечного света. И каждый может придти к ним и беспрепятственно зарезать ножом или забить палкой. Ведь нет больше сострадания к ним.

Такой была Зона Тишины. Такой она пришла к нам из глубин веков и такой останется до Судного Дня. Обширная граница земли, овеянная ореолом таинственности, страшными слухами, но — всё же — прекрасная своей странной природой.

Я здесь из-за легенды. Легенда — зерно стараний многих историков, фольклористов и путешественников мира. Готов поклясться, что они и мыслить не могли о том, что, работая независимо друг от друга, отделённые меж собой пространством и временем, мимолётно, крохами касаются одних и тех же вещей. Возможно, единственным человеком, связавшим всё воедино, был тот Старик, которого нет теперь в живых…

Возможно, ему было видение… Но я уверен, что всё Старик почерпнул из древних запретных рукописей что, возможно, ещё хранятся у некоторых буддийских лам, или спрятаны в гиблых местах Монгольской пустыни.

Давным-давно, тысячелетия назад, по этим просторам кочевали арийские племена, расселяясь по всему свету, чтоб создать первые цивилизованные государства. Это была заря нового человека. В эти годы стали проявляться принципы, обычаи, традиции, что, слегка изменившись, правят и современными людьми. Именно тогда стал медленно происходить разлом — постепенное расслоение на богатых и бедных, на управителей и подчинённых. Теперь в каждом племени были свои вожди-шаманы, знать воинов, а в противовес им — чёрные люди — рабы. С течением времени пропасть между ними всё расширялась и расширялась, становясь нерушимой преградой. Вожди стали живыми детьми богов. Они могли диктовать свою волю, они правили жизнью своих людей, карали и миловали. А те, кто охотились, пасли скот и обрабатывали землю, скатились до уровня вещи, стали собственностью высших каст.

Именно в то время утопающие в роскоши Наместники Богов окружили себя идеей о том, что не пристало им покоиться в одной земле с простыми смертными. И когда уходили они из жизни, их приближённые с почестями и дарами тайно уносили тела далеко, в неведомые, безлюдные земли, чтобы схоронить там, в Царстве Мёртвых, как они верили.

Так родилась легенда, которой суждено было пережить арийцев и другие племёна, пришедшие им на смену. Легенда о Пахьёле — загадочной Стране Мёртвых. Сейчас уже нет сомнений в том, что древние верили в существование Загробного Мира не в небесах или под землей, а здесь, на одной с нами земле, только где-то далеко на севере или западе. «И приходят оттуда с разрушительными ветрами злобные духи — буревестники войн и катастроф». Лишь посвящённые знали, где находится эта земля на самом деле. Знали и держали свои знания в тайне.

Этносы сменяли друг друга, истребляли друг друга, оттесняли с нажитых мест.

Никто не может сказать, хоронили ли скифы своих королей в бесплодных, запрещённых землях, и дошли ли слухи до гуннов, двинувшихся на запад в поисках легендарного золота… Правдивым кажется лишь то, что идея о Земле Мёртвых с новой силой вспыхнула в Монгольской Империи, скопившей в себе всю силу Азии.

Стоит вспомнить хотя бы историю Чингисхана. Историю о том, как после его смерти военачальники решили сделать все, чтобы дать душе Властелина насладиться вечностью в «идеальном месте». О том, как его хоронила процессия из двух тысяч человек, которые после были изрублены восьмью сотнями конных воинов, дабы они не смогли поведать о месте захоронения. Да и сами воины прожили не больше дня: их казнили для сохранения тайны.

На этом история Пахьёлы заканчивается…

Но нет! Нет — это не всё! Стоит нырнуть глубже в воды истории, в самые недосягаемые её районы и увидеть, как в начинающем леденеть Северном океане гибнет цивилизация Гипербореи. Последние выжившие жители бегут на материк, на юг, спасаясь от наступающего холода. Они почти бессмертны и всемогущи, но под гнётом мировой катастрофы они начинают деградировать. А что, если для вместилища своих знаний они выбрали именно это место? Место, о котором у местных охотников осталась лишь уверенность в том, что каждый камень здесь имеет отношение к судьбе мира, да название — «Зона Тишины»?

Мы вышли на берег реки, и я сразу понял — она, эта река, была в моём сне. Нет, я не видел её там, но я её чувствовал. Такое странное, ни на что не похожее чувство.

Бурный поток несся, петляя, совершая множество поворотов, разбиваясь о валуны. К берегам приносило пену, кое-где в воздухе стояла водяная пыль. Дальше река расширялась — течение становилось медленным, скучным. Но потом сужалась вновь, и вновь поток мчался — извиваясь, преодолевая пороги.

Со всех сторон реку окружали каменистые холмы, покрытые пятнами грязного снега. Их цепи создавали что-то вроде желоба — дельту реки. В этом году было мало снега, и воображение рисовало, как в самые снежные годы желоб наполнялся доверху, и река бурлила, ревела, как затравленный медведь.

Я — на одном из холмов. Я ощущаю себя после чёрного провала в памяти, и то, как я попал сюда — тайна. Точно после могилы Старика ничего не существовало — и тут река. Холм, на котором я стою, самый высокий. Я вижу с него всю панораму. Всю — и каждую часть в отдельности, будто моту остановить мгновение и придвинуть к себе, увеличить любой предмет, будь он хоть трижды далеко от меня. Вот оно, то чувство, что было во сне…

Я вижу холмы; то, как они уменьшаются, становясь неровной линией на границе земли и неба. Я вижу, как далеко-далеко на западе, почти на границе зрения, стоит горный кряж — чёрный, как чёртовы зубы. Вижу — яркая лента реки, то, как она, петляя, уходит вдаль. Вижу, как на покрытую бородавками корягу с бледно-голубого неба опускается орел. Клюв его приоткрыт. В нём слегка поднят красный язык. Орлиная грудь быстро вздымается: он торопливо дышит, остужаясь после полёта. Крылья расправлены наполовину. Орёл огромен. В глазах моих растёт, увеличивается. Вот он собирается взлететь, и мне становится страшно — он затмит половину неба. Но он взлетает — какой-то маленький и грязный…

Чудесное ощущение пропадает…

Тыкым бросил в реку снежок из талого снега. Тот тут же всплыл горстью бесцветной каши.