Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 36)

— Хорошая река, — с улыбкой сказал Тыкым. — Весёлая!

Но мне не весело.

Какое-то время мы пытались мыть золото, получая одно лишь мучение. Вода была ужасно холодной, словно прокатившись меж холмами, она впитала последние остатки зимы. Пальцы краснели, делались бесчувственными. Вслед за руками мёрзло всё тело.

В конце концов, мытьё золота было безнадёжным делом. К чему было тратить время, уже зная, что все искомые сокровища в сияющей горе? И мы решили — вернее, я решил — двигаться дальше по берегу реки, не останавливаясь.

Но река всё-таки преподнесла сюрприз.

Позже, в одном из тех мест, где движение воды становится медленным и тягучим, Тыкым увидел что-то на дне. Сразу же в нём произошла перемена. Спина сгорбилась. Узкие глаза расширились. Одним прыжком он очутился в воде по колено.

Эта перемена меня напугала. Я, как прикованный, наблюдал за его действиями, не в силах оторвать взгляда.

Тыкым, по-кошачьи фыркая, изучал дно руками. От брызг его штаны и рукава намокли, приобрели тёмный оттенок. Несколько капель попали на широкое лицо, и, там где они стекали, остались тёмные борозды вечной грязи.

Наконец, он что-то нащупал, дернул, напрягшись всем телом, и чуть было не упал. С жёлтым продолговатым предметом в руках он в два прыжка выбрался на берег, дрожа от холода.

Лицо Тыкыма сияло. Глаза горели. На губах сияла улыбка, казавшаяся мне уродливой.

— Давным-давно, старые говорят, свалились с неба люди, — плёл он с радостным видом. — Только небо тогда было чёрное, и звёзды маленькие — дети ещё. А люди были огромные. Со скалу вышиной. Стали они юрты ставить, да земля провалилась подвесом. Попали люди под землю. Ослепли совсем. Живут там, ходы клыками роют, пока не помрут, да земля не вытолкнет кости кверху. О, какие у них большие кости!

Тыкым держал кусок мамонтового бивня.

Он улыбался, произнося свои бессмысленные фразы, а я был поглощён его лицом.

Оно мне незнакомо. Оно вызывает какие-то отталкивающие ассоциации. Я вижу в нём нечто новое. Новое и мерзкое. Словно за ним, как за маской, скрыто что-то ещё — непонятное, отвратительное.

Как это взрослый мужчина с умом ребёнка мог втереться в дело? Как он вообще здесь очутился? Он глуп. Но так ли он глуп?..

От того, что он всегда был со мной, а я его даже не замечал, мне сделалось плохо.

Кто on?

Мне стало страшно. Я зашагал вперёд, не оборачиваясь.

Тем же вечером, вслушиваясь в храп Тыкыма, я думал:

«Мамонтовая кость — подарок. Подарок щедрый, но недорогой. В Европе идёт война. Взрываются снаряды, льётся кровь — державы бьются, не жалея сил. Страны рушатся, утопая в крови и страхе — неизвестно за кем останется власть. Мир после войны будет другим. Он будет голодным, озлобленным. Что там будет стоить мамонтовая кость?

Золото — дело другое. Оно всегда в цене, нужно при любой власти. Золото — это вещь, которая правит миром. Война пройдёт, него цена возрастёт вдвое, втрое, в десятки раз!..

Да и сама война из-за золота. Те, кто идут на смерть, даже не знают, за что воюют. За мир? За свободу? Как бы ни так! Легионы лежат мертвецами, орошают кровью поля, даже не задумываясь при этом, что все они — пешки в красной игре поверх их голов. Война идёт за золото! Ведь золото — и есть власть. Из-за него рушатся крепости, создаются герои, и кучки людей управляют миллионами.

Каждый человек болеет той же болезнью… С той лишь разницей, что их недуг в зачаточном состоянии. Но стоит им узнать то, что знаю я… Стоит появиться надежде…»

На следующий день (хотя, возможно, их прошло больше) из-за холма выскочил огромный олень. Он мчался так быстро, точно за ним гналось нечто… Мчался прямо на нас.

Мы остолбенели.

Мы стояли на месте, и олень непременно затоптал бы нас… Но он вдруг отскочил в сторону и в одном порыве взлетел на небольшой утес, нависший над рекой.

На какое-то мгновенье он застыл там — величественный и гордый, с высоко поднятой головой. Миг — и бросился вниз, в бурлящий поток…

Лишь спустя два дня мы наткнулись на его изломанное тело…

Дальше идти вдоль реки я не мог — что-то мешало.

Вот уже много дней стоял густой весенний туман, ползущий по земле подобно исполинскому змею. Воздух был сырым и холодным.

Что-то внутри тяжелело, обвисало цепями. Неужто «дорога» исчезла? Мне было плохо.

Шум реки долетал, словно издали, преодолевая множество преград. Туман. Очертания холмов, камней, редких деревьев проступали неясно, одними контурами.

Я понял: дальше ходу нет. Точно стена выросла поперёк пути, не давая и шагу сделать параллельно реке.

Но куда же?

Ответ подсказал медный диск предвечернего солнца — на запад.

Мы оставил холмистые берега, а туман рассеялся вместе с хандрой и сомнениями, уступив место яркому солнцу, в котором, без сомнения, тоже был знак.

Должно быть, впервые я чувствовать себя хорошо. Я был на подъёме. Иногда хотелось смеяться. Я замечал: на губах играет улыбка. Из-за неё Тыкыму казалось, что я тронулся умом…

Ещё с тех пор, когда Старик был жив, Тыкым вызывал у меня раздражение. Но Старик ценил его, и мне приходилось мириться с этим. Когда же Старика не стало, мои мысли были заняты другим. Тыкым стал для меня кем-то вроде назойливой мухи, чьё жужжание перестаёшь замечать.

Меня бесили его непонятные речи, которые он произносил с мистическим видом. Неужто он не мог понять, что я просто-напросто не слушаю? Сам на себя он, что ли, наводил страх рассказами о лосях, способных поднять на рога медведя, о том, как из Зоны Тишины приходят нечистые бури, толкающие людей на убийства?

Хотя я всё реже обращал на Тыкыма внимание, но мне стало противно его поведение. Оно не было вызывающим — уж лучше бы он вёл себя вызывающе! — оно стало каким-то важным… надменным…

Сейчас, когда светило яркое солнце, а под ногами я чувствовал «тропу», вместо того, чтобы злиться, мне хотелось смеяться. И я глумиться над его глупостью. Большинство замечаний он пропускал мимо ушей или просто не понимал. Но, когда я мимолётом спросил, знает ли он, куда вообще мы идём, Тыкым вдруг изменился. Лицо сделалось каким-то озлобленным. Он пробормотал что-то насчёт «огромных глаз» и замкнулся в себе. Он начал меня сторониться. Я стал замечать, что он теперь нарочно идёт в стороне. При этом он бормочет что-то себе под нос так тихо, что трудно разобрать. Когда я подходил к нему, он быстро умолкал, стараясь не смотреть в глаза, или просто отворачивался. Создавалось впечатление, будто он что-то прячет. Но что? Ведь у нас ничего нет, кроме куска мамонтового бивня. Несомненно, у него была какая-то тайна. Какие-то мысли, которые он берёг от меня…

Пускай! Ведь этого я добивался! Теперь он меня не тревожит. Я могу полностью насладиться счастьем… У меня есть «тропа»; я вновь чувствую легкость, словно с плеч упали горы. Вдвойне приятней ощущать это в одиночестве!

Уханье неясыти по ночам. Щекочущий ветер. А после — каменная тишина.

Наверное, это самый счастливый момент из тех, что хранит моя память. Но как давно это было! Будто тысячелетия прошли… Вспоминая, занося на мою чёрную стену, я заново переживаю всё, что со мной случилось. Переживаю… Должно быть, в последний раз… Всё, целиком, не зацикливаясь на моментах, которые хочется забыть, и тех, которые хочется помнить. Мне бы хотелось… очень хотелось задержаться кое-где… Но я не могу — невероятное существо, что даёт мне возможность писать, сила, что сохраняет мне жизнь и рассудок, требует, чтоб я продолжал…

Стая волков шла за нами от самой реки. Они преследовали нас по пятам так, что мы их почти не видели, а иногда даже забывали об их присутствии… До тех пор, пока ночью не заблестят их глаза… Это были хитрые твари. Они нагло выжидали, когда мы потеряем бдительность или растратим патроны. Если вдуматься, в их невидимом присутствии было что-то мистическое… Тыкым когда-то говорил, что в здешних волках сидят души старых охотников. Было бы неплохо расспросить его поподробней. Только вряд ли выйдет — каждый теперь сам за себя.

Когда они выли, холодело сердце, и я прижимался к винтовке, готовясь защищаться от чего угодно, даже забывая, что секунду назад я трогал своими руками — пусть в грёзах — холодные края золотых монет. Я был готов ответить выстрелом на любой шорох. Я напрягался всем телом. Но волки переставали выть, и наступала тишина. А я расслаблялся и засыпал, уверенный в том, что ничего не может произойти со мной этой ночью. А на утро всё забывал…

До тех пор пока не увидел Чудо.

Представьте большую низину, обрамлённую холмами. Они покрыты пятнами прошлогодней травы и валунами, заросшими мхом. Земля ещё кое-где сыровата, но оттенок её уже не такой чёрный. Небо чистое, бледно-голубое, лишь на востоке белые полоски перистых облаков. На одном из холмов лежит поваленное дерево. Часть корней его всё ещё держит землю, но часть вырвалась, повисла толстыми, узловатыми пальцами.

Это лишь маленькая часть Зоны Тишины. Это дикие места, по которым не ступала нога человека с тех самых пор, когда тайна Пахьёлы была забыта. Попасть сюда так же тяжело, как на Луну. Местные племена убьют любого, кто изъявит желание сделать это. Зона Тишины не помнит людей и не ждёт их уже сотни лет…

Но… В этой низине — грузовик. Перед воткнут в землю, а кузов торчит под небольшим углом, и то, что некогда было задними колёсами, висит в воздухе. Вся передняя часть и кабина представляют собой ржавый ком. Куски этого кома лежат повсюду в виде небольших коричнево-красных обломков. Стёкол нет. Одна из покрышек покоится в отдалении рваным куском. Доски кузова частично обуглены, частично сгнили, но в нём ещё хранится какая-то чёрная масса, заботливо прикрученная к каркасу стальной проволокой.