Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 37)
Откуда он взялся? Мы в Зоне Тишины, каждая травинка здесь что-то значит… Любая мелочь — отражение части Земли, может даже, целая страна. Грузовик должен быть
Знак! Знак для меня одного. Если бы Старик был жив!.. Он бы понял. Он бы догадался. Ну почему он мертв, а я жив?
Я провёл рукой по тому, что осталось от кабины — ладонь стала красной от ржавчины. Мелкие чешуйки её неприятно кололи кожу. Я опустил ладони в холодную гору пепла, что хранился в кузове, и они провалились, будто не встречая сопротивления. Какой-то космический холод иголками проник в мышцы, стремясь достать костей. Пальцы ощутили мелкие кристаллы льда в чёрной глубине, смёрзшиеся куски и небольшие фрагменты чего-то твёрдого. Наконец, когда руки ушли в пепел по самые локти, я нащупал что-то крупное и силой обеих рук вытащил на свет черный прямоугольник.
Вот как! В грузовике были книги, и давным-давно они горели так, что лишь в самом центре огонь не достал бумагу. Что бы это значило? Может, призрак сгоревшей Александровской библиотеки? Или символ всех утраченных знаний: уничтоженных, сажённых, забытых? Всё может быть. Вот если бы Старик был жив!
После холода руки приятно жгло. Закопчённый кожаный переплёт не держал листы, и те вывалились на землю. Ветер стал трепать хрупкую бумагу. Захотелось поднять её…
Но это желание столкнулось с другим — я должен был идти. Немедленно! Сейчас же!
Чёрным облаком над землёй пронеслась стая ворон. Их тела на время закрыли солнце, и птичий крик стоял в ушах, когда я шагал вперёд.
Так я и не пролистал страниц обгоревшей книги. И Чудо осталось за спиной… всего лишь маленьким фрагментом из тех, что я ещё помню.
Этой ночью я не спал. Дул сильный ветер, пригибающий пламя костра. Облака скрыли небо. Луна старалась пробиться сквозь них, то и дело показывалась часть её бледного диска. В глаза бросались тёмные пятна на её мерцающей поверхности, точно широкое лицо смотрит с неба.
Этой ночью не выли волки, но я чувствовал их, словно мог видеть, как они сгрудились за соседним холмом, и ветер бьёт их в бока, треплет серую шерсть.
Тыкым спал рядом, согнувшись как пёс. Дым от костра тянулся к нему, точно щупальца осьминога, и вся его одежда уже пропиталась дымом. Тыкым храпел, но ветер уносил его храп в сторону.
Этой ночью я вновь вспомнил про книгу…
Она не была теперь потеряна для меня. Вернее, малая часть её — два обгоревших листа.
Оказывается, всё это время я носил их за пазухой. Как ни напрягался я, но не мог вспомнить, как они там оказались.
Должно быть, я долго ещё тащил в руке переплёт. Но он был не так уж и пуст, как казалось — два листа хранились в нём, держались каким-то чудом. И я нёс этот чёрный кусок кожи с двумя листами внутри, даже не замечая. Потом, видно, пришёл в себя и бросил несчастную обложку, а листы сунул за пазуху, даже не читая.
Так или иначе, они в моих руках…
Я нагибаюсь, подношу листы к огню так, чтоб на них падал свет. Листы пропитаны потом и сами по себе так черны, что разобрать что-то трудно. Но вот я различаю… Нет, это не текст — чёрно-белый рисунок. На нём люди в длинных хламидах. Их трое и более всего похожи они на греческих богов своими пышными шевелюрами и атлетическими телами. У одного в руках трезубец. У другого — ломаная линия, изображающая молнию. Последний явно Зевс, а все они — Олимпийские Боги, в которых уже тысячи лет никто не верит.
Я переворачиваю лист — на другой стороне Вулкан. Я узнаю его — он бог огня. От вида его становится страшно. У него чёрные демонические крылья. Из пасти течёт ручьями лава. Руками он держит над собой крышу из каменных глыб, а вместо ног — сотня извивающихся змеиных хвостов.
Свет от костра ложится на лист дрожащими тенями и картинка словно шевелится, рвётся в реальный мир. Линии проступают. Вулкан проявляется всё сильнее, набухает, растёт. Мышцы сокращаются. Грудь вздымается. Змеиные хвосты свиваются в кольца.
Я бросаю листы в костер, и огонь пожирает их. Бумага сжимается, точно живое существо. Края сворачиваются, чернеют, рассыпаются. Вулкан вот-вот закричит, застонут боги Олимпа, стряхивая огонь с курчавых волос…
Но вместо этого — смех.
На противоположной стороне сидит Тыкым, заливаясь хохотом.
Ещё минуту назад он крепко спал, а теперь смеется, глядя, как огонь пожирает бумагу. Подбородок трясётся. Глаза сузились так, будто их и не было.
— Чего ты ржёшь?
— Смешно ведь! Правда, смешно! — отвечает Тыкым, ещё смеясь, но уже медленно обретая свой загадочно-угрюмый вид.
Я ушёл от костра так далеко, что он казался красной точкой. Где-то здесь были волки, и ветер шевелил их шерсть, как шевелил он и мои длинные волосы. Волки мёрзли и дрожали, как дрожал теперь я. Когда в огне горела бумага, я вспомнил — где-то идёт война. Люди стреляют друг в друга, режут на части. Горят дома, сгорая до печных труб. Гусеницами изъезжены поля, и в саду, где стояла берёза, теперь воронка от бомбы. Я живо представил, и, кажется, даже слышал, как гремят взрывы, строчит пулемётная дробь, кто-то кричит и затихает… Точно все звуки войны долетели до меня, минуя огромные расстояния. Точно мёртвые встали из могил и тени их разом упали на мою голову, придавив к земле.
Но мне плевать. У меня есть моя цель. Я избран! Мой дом — Зона Тишины. Моя жизнь — золото.
Этой ночью я не спал. Мысли мои были чернее ночи…
Наконец настал день, когда я понял — он последний. Не спрашивайте, как я узнал об этом. Возможно, ветер шепнул на ухо.
Я ждал этого утра. Ждал, когда огненно-красный, как раскалённое железо, шар вырвется из плена земли и камня на востоке. Ждал, когда небо начнёт бледнеть и тонкие облака окрасятся алым.
День выпал на самое начало «горячей весны», когда солнце жарило по-летнему, а редкая трава начинала зеленеть. Это был чудный день, такой, которого у меня никогда не было. Я не шёл — я мчался, летел! Точно кто-то толкал меня в спину. Точно за плечами выросли крылья. Хотелось дышать полной грудью. Я впивался во все глазами, дабы запомнить ощущение лёгкости, радости прикосновения к цели. (Может, поэтому запомнить ничего не удалось — так ведь бывает…). Время летело как пуля. Солнце склонялось к холмам. Тени удлинялись, распластавшись по неровной земле.
День стал меркнуть — приближался вечер.
Я сказал себе: «Всё, что должно случиться, произойдёт рано или поздно. Нет смысла бросаться в пропасть. Ты знаешь, что ждёт тебя. Предопределённого не изменить!»
И я приготовился ждать… В тот самый момент, когда волки ждать устали.
Стая очутилась впереди, точно выросла из камней. Линялая шерсть топорщилась серыми комьями. Глаза блестели дерзкой жадностью. Морды пригнуты к земле, и кожа на них была собрана в складки, выставив напоказ ряды острых зубов. Стая двигалась вперед, не издавая ни звука, точно полчище призраков. И только слышно было, как их дыханье опаляет землю.
Я вскинул ружьё, выстрелил в того, кто шёл впереди — старого вожака с коричнево-красным пятном вместо левого глаза. Но рука дрогнула. Пуля ушла неведомо куда, оставив лишь грохот и запах пороха.
Однако вожак вздрогнул, неестественным прыжком отскочил в сторону. За ним вся стая прижала уши и исчезла, превратившись во тьму.
— Плохо, — зашипел Тыкым. — Попадать надо. Сейчас мало — ночью будет больше. Здесь хитрые волки.
Небо приобрело розовый оттенок. Кровавый, как глаз старого волка, диск стал уходить под землю, бросая неровные, страшные тени.
Меня ничего уже не волновало — за следующим холмом ждала Гора.
Не хватает слов описать её. Это было что-то древнее. Древнее, как костисто-жёлтая луна, как блеск холодных звёзд.
Я видел колоссальную пирамиду из каменных блоков, покрытых коркой мха. Ни одно сооружение в мире не могло сравниться с ней по мощи и грубой, завораживающей красоте. От неё веяло древностью, и эта
Огромный колос был незакончен, и я видел только основание огромного сооружения, которое должно было касаться облаков, поражать своей мощью и странной симметрией. Вероятно, сама Земля не смогла бы выдержать на себе такую конструкцию. И то, что было начато, обратилось огромной пирамидой…
Я был поражён. Хотелось броситься к ней, пощупать — не мираж ли?
Я наблюдал её с ближайшего, самого высокого холма, а до «горы-пирамиды» было не менее четверти километра абсолютно ровного пространства, выложенного мелким камнем. Что-то вроде площади окружающей её кольцом.
Солнце село, и после коротких сумерек пришла тьма, укрывшая всё ночным пологом. От пирамиды остались одни очертания. Чёрное на чёрном.
«Утром, — подумал я. — Всё будет утром. Не сейчас, не ночью, а при утренней заре. Ожидание — последняя мука».
Но как тяжело было ждать! Как было невыносимо ждать! И каждая минута тянулась вечностью.
Какой там сон! Не могло быть и речи об этом. Я лежал на вершине холма, мучаясь, вглядываясь в бездну ночи: туда, где прячутся в темноте огромные стены. А осиротевшие звёзды светили тускло, подмигивая, словно пытаясь сообщить что-то.