Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 34)

Я ем их пищу — остатки плоти и теплую кровь — глотаю, закрыв глаза. Главное думать, что это правильно, что так и надо.

Они говорят. И их голоса — шепот, дрожь пальцев, испарина.

Я помню эти голоса. До.

???

Я слышу воду…

Вода. Она оживает отражениями. Хаос неведомых картин, лишенных визуальных форм, плывущих, переходящих, растворяющихся одна в другой. Им нет прямых соответствий, нет аналогов в материальном мире — и даже в мире фантазий. Головокружительный симбиоз знакомых ресниц и вскрытых вен, сигаретного дыма и отзвука хлопнувшей двери, головной боли и падающих вселенных, одиночества и газетных объявлений. Отражения пьянили, а закат смеялся, радуясь сотканным галлюцинациям.

Что отражает гладь, что за ней стоит?

???

Мне часто снится парень па пирсе с вышкой. В проекторе забвения он постоянно о чем-то спрашивает, но его слова — лишь затухающее эхо, обрывки слов.

Я просыпаюсь и долго смотрю на солнце. Краешек яркой таблетки, обещающий бесконечность.

Таблетки?

Что-то шевелится в моей памяти.

Фенобарбитал, золиклон, экстазолам… как имена древних богов… горсть новых миров…

Что сказал тот парень на плоту?

???

Теперь это мой дом, течение, которое не изменить, сон, к которому стремился, закат, отпечатавшийся на сетчатке, как пулевое отверстие, принятое за язву, на виске парня…

Они ближе, с каждым днем. Кромсают над водой плоть, зовут, обещают, дрожа в дымке, словно шевелящиеся в огне колорадские жуки.

ОНИ.

Как всегда со мной…

Теперь я вспомнил, как попал в этот последний закат…

СЕРГЕЙ ЧЕРНОВ

СИЯНЬЕ ГОР

Бегу. Сугробы Мёртвый лес торчит

Недвижными ветвями в глубь эфира.

Но ни следов, ни звуков. Всё молчит.

Как в царстве смерти сказочного мира.

Да, я был болен. Теперь я часто прихожу к выводу, что это мой бред, мои видения. Так становиться легче. Но едва обломки памяти сходятся воедино, в одну пугающе реальную картину — моя иллюзия пропадает, точно утренний туман. И мне становится больно. И страшно. Невыносимо.

Сколько я провёл без памяти, в окружении костей и позолоченных доспехов?

Я спрашиваю: «Где я? Что со мной? Как я здесь очутился?» Но прошлое приходит… от начала до конца. Яркими картинами, разделёнными мраком.

И я вспоминаю…

Тогда, давно, я был болен — горы впитали мою душу. Я был одержим. Одержим жаждой золота. Мне всюду мерещились слитки, золотой песок, сияющие самородки. Во всём виделись знаки, указывающие путь. Нервы были на пределе. Душевные силы покидали с каждым часом. Я стал раздражительным, вспыльчивым. Я злился без всякой причины. Сон был тревожным. А во сне всё одно — золото, золото, золото…

Сны. Я в них поверил… Но каждое утро силился и не мог их вспомнить.

Но в эту ночь он пришёл… мой сон. Это было в новолуние. Ветер бил в брезентовые бока палатки, на которых прыгали тени, рождённые близким костром. Я долго ворочался с боку на бок, пытаясь одолеть тревогу. Глаза слипались, но скачущие мысли не давали расслабиться. А тут, казалось, ветер прорвался через брезент и увлёк меня за собой. Я ощутил, что прежняя тяжесть — как физическая, так и душевная — растворились в потоках воздуха. Я ничего не видел, пока не очутился на лавовом поле, изрытом бороздами. Я слышал выстрелы и взрывы за горным хребтом, что встал по левую руку. Канонада напугала. Я боялся войны, боялся того, что если фронт дойдёт сюда, мне придётся бежать и навсегда забыть о сокровищах. Но это — лишь взрывы. Вспышек не было. Я успокоился. Над лавовым полем стояла ночь, а чёрное небо казалось плотным куполом, усеянным яркими звёздами.

Моё внимание привлекла луна, похожая на серебряное зеркало. Она испускала бледное сияние. В нём отражались какие-то неясные фигуры.

И вот одна из них стала увеличиваться в размерах; черты проступили резко — я узнал её. Тыкым. Он был наг. Его худое тело казалось покрытым шерстью, через которую просматривались рубцы, которых я не видел в реальности. Голова поднята к небу. Раскосые глаза прикрыты. Руки безвольно опущены.

Он стал покрываться золотом, точно на голову ему лили золотую краску. Началось с прямых волос, из чёрных ставших жёлтыми. И ниже — заблестел золотом лоб и узкие прорези глаз. Дальше — перекинулось на сломанный нос, тонкие губы и шею. Ниже — на плечи и грудь…

Мне стало противно. Фигура треснула и рассыпалась, как каменный идол. Раскрошилась луна, а вслед за ней и лавовое поле. Вновь ветер подхватил меня и понёс дальше.

Я опустился у подножья странной горы. Гора — гладкая и ровная. Она выделялась невероятно правильной формой и больше всего походила на идеальный конус. Но, между тем, это была настоящая гора. На вершине искрился снег.

Но было ещё кое-что… Она светилась. Свет шёл изнутри, из самого камня, разгораясь всё ярче и ярче. Он манил… Он очаровывал, проникал в самое сердце. Это был свет моих грёз — свет золота…

Я вздрогнул и проснулся. Я был взбешён внезапным пробуждением, и, в то же время, находился под впечатлением.

Не может быть! Это место должно существовать. Там все замкнётся, в этой горе. В ней — вся моя жизнь. Я должен её достичь. Должен её отыскать!

Я чувствовал в этом жизненную необходимость… как и в том, что придётся вернуться назад.

Я выскочил на свежий воздух. Была ещё ночь. Меня окатило её холодом, по спине пробежала дрожь.

Тыкым спал, обхватив винтовку руками. Он сидел, опёршись спиной о брезент, и почти завалился на бок. Голова свесилась на грудь. От костра остались одни головешки.

Я пнул Тыкыма в бок. Несильно… но вышло иначе.

Тыкым дёрнулся и непонимающе уставился на меня раскосыми глазами. Мне стало стыдно от его взгляда, но я лишь крепче сжал зубы.

— Вставай. Утро проспишь.

Отчего же волки нас ещё не съели?

Если бы я не встретил этого худого Старика с узким лицом и спиной, прямой как палка… Моя пустая голова, точно губка, впитала все его таинственные истории. Я заболел ими — вот откуда моя болезнь. Такое бывает, когда слушаешь чьи-то рассказы, сидя ночью у костра, и хочется вырваться из скучной трясины реальности. Только Старик был сильнее. Он умел зажечь в человеке огонь.

Старик… Как странно, что я не помню его имени. Для меня он остался безымянным Стариком. Тощим, седым, в больших круглых очках…

Теперь мы возвращались к нему — две грязные фигуры на фоне унылых холмов. На спинах мы тащили рюкзаки, тяжёлые кирки и небольшие острые лопаты. Ружья болтались на ремнях, перекинутых через плечи. Приклады хлопали по ляжкам, а стальные дула смотрели в небо, в глубокую синюю бездну.

Кое-где виднелись большие прогалины каменистой почвы. С холмов стекали ручьи, скапливаясь в мутные лужи. Слежавшийся снег хрустел под ногами.

Мы вернулись к Старику за одиннадцать дней — это быстрее, нежели тот путь, что был проделан в обратном направлении. Незачем было разрывать холмы, хоть чем-то напоминающие курганы. Незачем было долбить лёд, обливаясь потом. Мы шли по изведанной тропе.

Я плохо помню тот отрезок — вероятно, он был очередным провалом в моей памяти. Но я помню, как однажды утром с юга пришёл туман. Сырая мгла мешала зрению, скрыла собой очертания предметов. Но к полдню солнце разогнало его, и я увидел, что мы пришли.

Старик был перед нами. Впереди возвышался большой холм с еле заметным крестом на вершине.

Каменная пирамидка, под которой он стоял, слегка развалилась, но сам крест также ровен, как и прежде. Толстые стёкла очков, лежащие рядом, отражали лучи солнца. От вида их, меня одолели воспоминанья. Безрадостные. Скорбные.

Своей смертью Старик предал меня. Он умер как-то неожиданно, случайно — поранил ногу, неизвестно чем, неизвестно как. Затем нога стала опухать — вероятно, грязь попала в рану. Старик не подавал вида, а может, просто не замечал в бреду своих идей. Он хромал — это было. Но, мало ли, что с ним могло случиться?

В один «прекрасный» день он упал, как подкошенный..

Была зима, и белой пеной сыпал снег. Старик лежал в снегу: худой и длинный. Когда я наклонился, то ощутил, как от него исходит жар. Морщинистое лицо налилось кровью, стало красным, как помидор. Его начал бить озноб.

Я был в ужасе.

Мы обернули Старика в одеяла и наши тёплые куртки. Мы разожгли вокруг три мощных костра. Растирали его спиртом, брызгали водой в лицо, но мук одолеть не смогли. Он умер, не протянув и полного дня…

Это был кошмар. Тыкым метался вокруг тела, хлеща воздух руками. Выкриками он отгонял духов смерти. Вся какофония, издаваемая им, тонула в снежной завесе, и лишь затем отозвалась где-то далеко протяжным волчьим воем.

Всё время я был около Старика, припав к нему ухом, пытался расслышать, разобрать слова, шевеленье губ. Он должен был что-то сказать… Но он молчал.

Я надеялся и слушал, и слушал… Пока не понял, что Старик мёртв.

Он предал меня, тощая бестия! Он бросил меня! Предал!!!

В глазах потемнело. В гневе мир стал чёрным и злым. Должно быть, я проклял Старика, громко и не один раз.