Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 7)

* * *

Верхний зал.

Ведун застыл у тлеющих углей, неподвижный, его лицо было маской из усталости и жгучего знания. Светозар подошел к столу. Старая книга, свиток Игнатия, стопка пергамента, чернильница, перо. И последняя толстая свеча.

Он чиркнул огнивом. Пламя вспыхнуло, отбрасывая на стены пляшущие тени приборов – уродливые пародии на знание, которое они олицетворяли. За окном бушевала тьма, дождь, море.

Светозар сел. Окунул перо. Его взгляд скользнул по старой зашифрованной книге, свитку, чистому листу – полю битвы, что могло стать его могилой.

И он начал писать. Первые зашифрованные символы о «Слезах Макоши», о «Темном Нечто», о цикличности Конца. О холодном куске металла, чьи руны, возможно, таили ключ к спасению. Или приговор.

Он писал. Пока свеча не сгорала. Пока хватало чернил. Пока гроза билась в стены, пытаясь погасить этот одинокий огонёк. Он писал, зная, что выводит строки собственной эпитафии. Тени сгущались, принимая очертания серых роб, плах и лезвия топора. Но он писал.

Потому что кто-то должен был знать.

Крошечный, упрямый огонёк его «путеводной нити» бросал вызов не просто ночи за окном, а всей грядущей Плахе и бездне невежества.

* * *

Дождь хлестал, как из ведра, превращая тропу в грязевой поток. Таймир, кутаясь в промокший кожух, уже различал мигающий фонарь «Трёх Селёнок», когда из-под низкого навеса дровяника выросли две коренастые фигуры, преградив дорогу. – Ну-ну, поглядите-ка, кто к нам пожаловал! – раздался хриплый, пропитый голос. Это был Гусь, вышибала с лицом, напоминавшим помятую котлету, и его вечная тень Железко, чей единственный зуб желто золотился в темноте. – Таймир! Аль опять нарыл какую-то дрянь, что даже церковным крысам в пасть не сунешь?

Таймир остановился, вода с него текла ручьями. Глаза сузились до щелочек, но по лицу расползлась привычная, колкая ухмылка. – Гусь, Железко! Рыба в сетях не ловится, так вы, выходит, под дождём патрулируете? Или хозяйка Марфа вас на порог не пускает, боится, что своим уродством последнюю посуду перебьёте? Он плюнул в жидкую грязь у сапога Гуся. – Не загораживайте дорогу, сопливые. У меня свидание с медной проволокой, а вы мне настроение портите. Твоя рожа, Гусь, и так похожа на последний рассвет после доброго похмелья, а под дождём и вовсе – на потопленную баржу с гнилой селёдкой.

Гусь нахмурился, набирая воздух в грудь, но Железко хрипло рассмеялся и дёрнул его за рукав: – Отвяжись, Гусь. Он сегодня злой, к-как голодный медведь. Д-да и Марфа осерчает. Он кивнул Таймиру, его речь замедлилась, спотыкаясь на согласных: – Ладно, пр-проходи, путник. Только смотри, д-девку не напугай. А то опять в конторе не досчитаемся.

Таймир фыркнул, буркнул что-то невнятное про "старые чурбаны"и протиснулся мимо них к теплому свету и шуму таверны. За спиной слышалось ворчание Гуся: "Погоди у меня, птицелов…".

«Три Селедки» встретили его знакомым чадом: запах дешёвого вина, рыбьего жира, пота и дыма, плывшего из очага. Гул голосов, хриплый смех, пьяный спор о рыбацком клёве – всё как всегда. Сбросив мокрый плащ в углу, Таймир направился к стойке.

Он поставил на стойку медную монету: – Марфа! Вино, что не скисло ещё, в честь моего возвращения из объятий болотных духов. Они там такие же ворчливые, как твой Гусь, только пахнут приятнее.

Марфа, хмурясь, налила ему кубок: – Духи, говоришь? От них бы хоть улов был. А от тебя – только грязь на полу да пустые бутылки. Расплатись по старым долгам, потом про духов расскажешь.

Таймир осушил кубок почти залпом и, отставив его, позволил глазам, беспокойным и острым, методично прочесать зал. Та самая медная проволока оказалась бойкой девкой с острым язычком, но суть была не в ней.

Взгляд зацепился за неприметную фигуру в дальнем углу, за синей занавеской, отгораживавшей от общего зала полутемную нишу. Человек сидел спиной к стене, его лицо скрывалось в глубине капюшона из грубой дорожной ткани. На столе перед ним стоял недопитый кубок и лежала… перевёрнутая медная монета.

Знак.

Таймир налил второй кубок и неспешно направился в дальний угол. Голос его прозвучал громко, нарочито простонародно: – Не занято, путник? Присяду, а то ноги отваливаются. Гудят, будто колокол на башне, что ветром качает.

Человек под капюшоном молча кивнул, не поднимая головы. Таймир тяжело опустился на скамью, с шумом выдохнув, и поставил кубок на стол. Его рука легла на грубую древесину ладонью вверх – и на смуглой коже внутренней стороны запястья, обычно скрытой поручнем, на мгновение мелькнул и исчез выжженный знак: тонкий зелёный росток, пробивающийся из семени, заключённый в синий круг.

В тусклом свете масляной лампы из-под капюшона мелькнуло худое, аскетичное лицо с глазами цвета тёмной воды – невероятно старыми и бездонно усталыми. Пальцы незнакомца коснулись края перевёрнутой монеты. – Он получил? – Голос был тихим, как шелест сухих листьев, но этот шёпот странным образом прорезал весь шум таверны. – Получил, – прохрипел охотник, отпивая вино. – Звездочёт ковыряется, как крот в чернозёме. Глаза горят. Ведун… старый лис, что-то чует. Насторожился.

– Ведун Варфоломей, – сказал незнакомец, и в его устах это имя прозвучало как давно изученная аксиома. – Умён. Осторожен. А осторожность в наши дни – единственная форма мудрости. Церковные крысы уже вьются у «Путеводной Нити». Шепчутся. – Он медленно отпил из кубка. – Ты рисковал, добывая это. И не меньше – принося сюда.

Таймир сжал кубок так, что костяшки его пальцев побелели. – Риск – мой хлеб. Да и… – он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише и острее, – …разве не ради этого я гребу против течения все эти годы? Чтобы однажды… стоять в одном строю с вами? Под знаком Ростка? И в конце концов… – его взгляд на мгновение оторвался от лица незнакомца и устремился вверх, словно пытаясь пробить душный потолок таверны и увидеть небесную бездну, – …хоть раз в жизни побродить среди звёзд?

Незнакомец долго смотрел на него. Его усталые глаза, казалось, взвешивали каждую крупицу его души, измеряя вес мечты и прочность намерений. – Желание – семя, Таймир. Но Орден «Возрождение» – не гильдия искателей приключений. Мы – садовники. Мы сажаем семена Знания в мёртвую почву этого мира. Поливаем их терпением. И ждём. Века, если потребуется. Он провёл пальцем по едва заметному зелёному ростку, вышитому на его поношенном плаще. – Наша сила – в тишине. В незримости. Грубое вмешательство… попытка рубить топором сорняки церковного мракобесия… вызовет лишь бурю, что сметёт и нас, и все всходы. Мы не воины. Мы хранители. Передаточное звено. – Его взгляд снова встретился с взглядом охотника, наполненный безжалостной ясностью. – Как ты сегодня.

Таймир опустил взгляд. Разочарование, горькое и густое, как дёготь, подступило к горлу, но сквозь него пробивалось холодное понимание. – Значит, я так и останусь… вьючной тварью? Курьером? – выдохнул он, с ненавистью глядя на свои грубые, в шрамах руки.

– Курьер, доставивший ключ от двери, что отделяет этот мир от тьмы, – разве это мало? – В голосе незнакомца впервые прозвучали ноты не суровой правды, а чего-то, похожего на понимание. – Твоя роль, Таймир, не в том, чтобы стоять в строю. Она – в движении. Ты наши глаза и ноги там, где мы, прикованные к тени, бессильны. Твоя грубость – твоя лучшая кольчуга. Продолжай быть Таймиром – охотником за диковинками для чудаков. Ищи. Слушай. И живи. Чтобы могли прорастать и наши семена.

Он сделал паузу, давая и словам прорасти. – Орден видит не только твою преданность. Он видит твоё сердце. Путь к Ростку начинается с одного шага. Ты его уже сделал.

Напряжение в сведённых плечах Таймира чуть ослабло. Он кивнул, снова поднося кубок к губам, чтобы скрыть предательскую дрожь в руке – дрожь от горечи и странной, щемящей надежды. – Ладно, – прохрипел он, отставив пустой кубок. – Буду искать. За Гнилыми Болотами, у подножия Спящего Великана… Говорят, там целое гнездо «небесного хлама». Может, и впрямь ещё ключи сыщем. Он грубо хмыкнул, отряхиваясь от тяжёлых мыслей, как от налипшей грязи. – Сначала, правда, отдохну. С медной проволокой. Баба – тоже лекарство от дури, как ни крути. Проверено.

Незнакомец почти незаметно улыбнулся в тени капюшона. – Отдыхай, Таймир. Ты его заслужил. Но помни о тишине. Осторожность – твой щит и наш. – Он поднялся. – Я ухожу первым. Не провожай взглядом.

Он отодвинул скамью, бросил на стол пару медяков. Перевернутая монета исчезла в складках плаща. Таймир не видел, куда он делся – человек растворился в толпе и дыму таверны, как призрак.

И лишь тогда, уже растворяясь в ночи за стенами «Трёх Селедок», агент ордена чуть склонил голову к складкам плаща у своего плеча и тихо, отчеканивая слова, произнёс:

– Для протокола: когда субъект «Волк» достигнет зрелости… обеспечить ему доступ к Звёздным Садам. Пусть погуляет.

Таймир допил вино. Горечь ещё щипала, но её уже теснило тёплое, незнакомое чувство – он был не пешкой, а звеном. Он поймал взгляд девушки с медными волосами – Любаши, как окликнул её кто-то из завсегдатаев, – и подмигнул ей, натягивая привычную маску бравады.

В этот момент к его столу подошла сама Марфа. Хозяйка с фигурой, не уступавшей пивной бочке, с руками в ожогах от кузнечного молота и взглядом, острым как шило. Она поставила перед ним новый кубок, наклонилась, будто поправляя скатерть, и бросила шёпотом, едва слышным под гам: – Серые здесь, Волк. Спрашивают про охотника за диковинками. Глаза, как у крыс в амбаре. Она выпрямилась, громко добавив на всю таверну: – На, выдуй, дорогой! Вид у тебя, будто чёрт на аркане тебя катал. Любаша! Подлей гостю, не зевай!