Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 8)
Таймир кивнул, стараясь, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Под столом его рука сама потянулась к клинку за поясом.
И тут дверь таверны с треском распахнулась, ударившись о стену.
Шум стих, будто перерезанный ножом. В проёме, заливаемые косыми струями дождя, стояли двое. Серые плащи. Широкополые шляпы. На груди у обоих – бронзовый символ: стилизованная кровавая слеза. Знак «Святой Плахи Матушки». Их взгляды, холодные и методичные, поползли по залу, выискивая. Воздух пропах сыростью, железом и страхом. Даже Гусь замер, вкопанный в пол.
Один из Серых, повыше, шагнул вперёд. Его голос, глухой и безжизненный, разрезал тишину: – Мир праху заблудших. Ищем человека. Охотника за древностями. Зовут Таймир. Говорят, он здесь.
Его спутник, коренастый, с перебитым носом, бесцеремонно обвёл зал взглядом. Рука лежала на рукояти дубинки с шипами.
Таймир не двинулся. Сидел спиной к двери, в тёмном углу. Ладонь крепче сжимала рукоять кинжала. Сердце колотилось, выбивая дробь в висках. Знают имя. Знают, где искать. Светозар… Башня…
В таверне стояла мёртвая тишина. Слышно было, как трещит огонь в очаге и капает с плащей Серых на пол. Любаша застыла с кувшином. Марфа стояла за стойкой, её лицо – каменная маска, но глаза метали молнии.
Высокий Серый сделал ещё шаг. Его тень легла на середину зала. – Ну что? – спросил он, и в голосе зазвенела сталь. – Где этот старый вор? Или сейчас любителей старых железок станет меньше?
Таймир сжал рукоять кинжала до хруста в костяшках. Выбора не было. Он глубоко вдохнул, готовясь повернуться. Готовясь к бою в этой тесной ловушке, где не развернуться, но можно и нужно успеть всадить клинок в глотку первому Серому, прежде чем дубинка второго раскроит ему череп.
Глава 3: Где огонь встречает лёд
Лето 289. Месяц Грозень.
Лес Светобор дышал влажным запахом хвои и прели, наполняя воздух жизнью. А в боярском доме в Роденичах пахло жареным гусем, воском и… напряжением. Милава сидела за столом, но не видела яств. Ее нос щекотал запах прогорклого гусиного жира, пропитавшего скатерть. Перед ней стоял образ: огромный кабан, хрипящий в папоротниках… и он – Ярон, охотник с луком из темного дерева и серыми глазами, холодными как туман.
* * *
Хрип. Падение. Ярон уже снимал тетиву, когда конский топот разорвал тишину. Милава вылетела из чащи на вороном, кольчуга звенела, за ней – двое запыхавшихся стрельцов.
– Эй, промысловик! – Ее голос звенел, но не властно, а азартно. – Неплохо положил борова.
– Мой зверь, – отрывисто бросил Ярон, рука на рукояти ножа. Взгляд – настороженный, как у волка. – Чего надо?
– Твой? – Она спешилась, легкая. – Мы гнали его полчаса. Моя стрела в ляжке. Видишь? – И указала на густую струю крови, сочащуюся из раны на ноге кабана. – Твоя добила. Добыча пополам. Закон.
– Закон? – Он фыркнул. – В Светоборе закон один: чья стрела сразила – тому и трофей. Твоя – царапина. Он бы ушел. Моя – в сердце. Значит, мой. А вы шумом спугнули добычу. Кто вы? Заблудились?
Его грубость была как удар ветки по лицу. Но в ней была сила, правда леса. Не как у придворных юнцов. Он стоял, корнями вросший в землю, часть этого дикого мира.
– Заблудились? – Она шагнула ближе, запах конского пота, кожи и чего-то лесного ударил в ноздри. Голос стал ниже, теплее. – Лес велик. Легко сбиться. Я – Милава. Дочь Бояна, что рубит лес для князя. А ты? Леший? Или имя есть?
Охотник замер. Гнев еще пылал, но ее шаг, ее взгляд – открытый, насмешливый, интересующийся – сбили спесь. Он видел боярскую дочь, но что-то в ее глазах горело – к нему.
– Ярон…
* * *
– …и князь Всеслав весьма благосклонен, – голос матери, Людмилы, разрезал воспоминание, как холодный нож. Она сидела во главе стола, прямая, в шелках цвета сливы, жемчужные гроздья в ушах. – Сватать тебя к княжичу Вячеславу будут на Спасов день. Княгиня Ольга лично настаивает. Особенно после того, как княжич упомянул твою… диковатую прелесть.
Диковатая прелесть. Слова впились в сознание, и образ Ярона на мгновение померк, вытесненный холодной усмешкой матери. Людмила улыбнулась тонкими губами, ее взгляд скользнул по Милаве, оценивая, как товар. В дверях замер старый эконом Игнат с графином. Его лицо, обычно непроницаемое, выдавало легкое напряжение. Из Вележичей. Брат – промысловик.
– Игнат! – Боян рявкнул, заметив его выражение. – Нечего тут уши развешивать! Вина! Самого старого, из погреба! Отметим княжескую милость! Да не мешкай!
Игнат молча кивнул, быстро удаляясь. Людмила тем временем заметила юную служанку Дуняшу, несшую кувшин кваса. Рука девушки дрогнула, и несколько капель упали на вощеный пол.
– Дура! – Людмила взметнулась, легкая, как змея. Резкая пощечина хлопнула по щеке Дуняши. Кувшин едва не выпал. – Гляди под ноги, неуклюжая тварь! Платье новое испортишь – из жалованья вычту!
Дуняша покраснела до слез. Шаркнула, бормоча что-то несвязное, едва удерживая тяжелый кувшин. Людмила села, поправив перстень с сапфиром.
– Небрежность, – вздохнула она. – Вот почему простонародью нельзя доверять тонкие вещи. Ни чувства такта, ни ловкости. Ты уж, Милавочка, будь осторожней с княжичем. Не разбей его сердце своей… природной непосредственностью. – Ее улыбка была ядовитой.
Милаве стало душно. Княжич Вячеслав – мальчишка с жирными пальцами и пустым взглядом. Вспомнились серые глаза, полные жизни. Месяц. Целый месяц тоски по лесу, по нему. Но он не пришел.
– Честь большая, матушка, – выдавила она, глядя в тарелку, где соус напоминал запекшуюся кровь.
– Честь? – Боян Милович, ее отец, оторвался от ребра кабана. Лицо его, широкое, некогда крепкое, теперь обрюзгшее от излишеств, пылало. На мизинце – массивный перстень-печатка. – Честь – ладно! Но дело – вот что! – Он стукнул кулаком по столу, зазвенела посуда. – Князь жалует рубить глубже в Светобор! До самой Черной Гривы! Сосна там – чистое золото! Мачты для ладей! Оброки княжеские пополнятся, да и нам… – Он многозначительно потёр большой и указательный пальцы. – …перепадет. Знатно! Игнат! Где вино, черт возьми?!
– Там промысловики, отец, – осторожно вставила Милава. – Вележичи кормятся тем лесом. Зверя бьют, грибы-ягоды берут… Черная Грива – их угодия.
– Промысловики? – Боян фыркнул, брызгая квасом. – Пусть кормятся в отведенных межах! Княжеская воля выше их заячьих троп! Кто не встроится – пусть батрачит в артели у Щепы! За харчи да кров! Милава представила Ярона с топором в артели. Сгорбленного, с потухшими глазами. Сердце у нее болезненно сжалось.
– Завтра поедем в Вележичи. Огласим волю князя. Ты поедешь со мной, Милавочка. – Он посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнул расчет. – Пора народу показать, в чьих руках будет их судьба. Пусть посмотрят в лицо будущей княжны. Авось, смирятся быстрее. Рудовар! – Боян обернулся к высокому, широкоплечему юноше с чеканными чертами лица и умными глазами, стоявшему у стены в добротной кольчуге. – Ты с нами. Присмотри за дочерью. Будь ее оруженосцем.
Рудовар, сын обедневшего рода, ныне кузнец в Роденичах, склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне. Его взгляд скользнул по Милаве – теплый, преданный, с долей надежды. Агафья, сидевшая рядом, вдруг прикрыла рот веером, но Милава уловила едва заметный румянец на ее щеках и томный блеск в глазах. «Агафья и Рудовар… В амбаре…» – почему-то вспомнилось Милаве. Подруга была хитра и знала толк в тайных утехах.
– Как прикажете, боярин, – ровно ответил Рудовар. – Жизнь свою положу за честь госпожи Милавы.
– Вот и славно! – Боян буркнул. – И оденься прилично! Не в свои охотничьи обноски! – Он презрительно смотрел в пустоту, – Покажем этим лесным кротам, кто здесь хозяин!
* * *
Ночь не принесла покоя. Мысли о предстоящей поездке, о Яроне, о княжиче метались в голове, не давая сомкнуть глаз. И вот, рассвет. Серый и мокрый.
Милава стояла перед шкафом, глядя на висевшее там платье – изумрудный бархат, золотые волки княжеского герба. Удавка. Ее пальцы коснулись знакомой грубой ткани на другой вешалке – поношенная кольчуга, крепкие кожаные штаны, вытертые на внутренней стороне бедер от седла, старые, но надежные сапоги. Запахло конюшней, дымом и… свободой.
– Милавочка! Да ты окончательно рехнулась! – В горницу впорхнула Агафья, уже облаченная в дорогие, но практичные для поездки шелка цвета утренней зари, отороченные беличьим мехом. Лицо ее, обычно надменное, выражало откровенный ужас. – Ты же едешь как посланница князя! Будущая княжна! А ты… ты собираешься предстать перед этим сбродом, как конюхова дочь? Твоя матушка… – Она выразительно замолчала, представляя гнев Людмилы.
– В седле в бархате только ноги до крови натрешь, да и в грязи по колено, – отрезала Милава.
Она привычным движением надела грубую шерстяную тунику, а затем, вздохнув, втянула воздух и натянула поверх нее кольчугу. Холод металла, смягченный тканью, все равно пробрал до кожи…
– Отец понимает… Ложь. Ему все равно, лишь бы не перечила в главном.
– Понимает? – Агафья закатила глаза, изящно опускаясь на лавку. – Он тебя балует, как диковинную зверушку. А Людмила Ростиславна… Ох, Милавочка, это самоубийство! Все увидят! Зазноба княжича, если узнает… – Она бросила короткий, но выразительный взгляд в сторону двора, где Рудовар проверял подпругу своего мощного вороного жеребца. На ее губах мелькнула едва уловимая улыбка, но сменилась гримасой легкого раздражения, когда заметила, каким взглядом Рудовар смотрит на Милаву. – Хотя… чего мне тебя пугать? – голос ее стал сладким, как забродивший мед. – Может, твой кузнец-оруженосец тебя защитит?… от сплетен.