Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 9)

– Пусть узнает! – Милава резко повернулась, игнорируя намек. В ее глазах вспыхнул знакомый Агаше огонек непокорности. – Пусть видит, какая я на самом деле. Не кукла в парче. Может, тогда отстанет со своими жирными пальцами.

Агафья ахнула, потом ее тонкие брови поползли вверх. На губах появилась язвительная усмешка.

– Ого! Это… из-за того самого? Лесного полудикаря? Ярона, кажется? Из-за которого ты по вечерам вздыхаешь, как последняя дуреха? И ради этой… грязи… ты нашим готова пожертвовать?

Милава покраснела до корней волос.

– Не вздыхала. Он просто… был там. Помог с кабаном. И… я видела в его глазах что-то. Будто… будто он увидел меня. Настоящую. А я увидела его. Обнаженную душу. Без прикрас.

– Обнаженную душу? – Агафья фыркнула скептически. – Милавочка, родная, очнись! Ты просто нарядила первого попавшегося дикаря в одежды своих грез! С чего ты взяла, что он что-то "увидел"в тебе? Кроме барской дочки с охраной, нарушившей его охоту? Твои чувства затмили разум!

– Ты не понимаешь! – Милава сжала кулаки под кольчугой. – Там… в лесу… я была собой. Не Милавой Милович. А просто… девкой с луком. А он… он видел ту девку. Ненадолго. А сегодня… – Она махнула рукой в окно, где на подворье слуги суетились вокруг отцовской тяжелой кареты, груженной несколькими бочонками вина и тюками с "дарами"(дешевыми платками и гребнями). Десяток стрельцов в добрых кольчугах и с арбалетами строились под командованием сурового мужчины с седыми висками и шрамом через бровь – сотника Глеба. Лица чужие, жесткие. Несколько стрельцов с топорами уже рубили кусты, пытаясь расширить тропу для кареты. – Сегодня он увидит боярыню. Дочь человека, который пришел отнять его лес, его хлеб, его воздух. Что если… – Голос сорвался в шепот. – Что если он отвернется? Что если та искорка… погаснет? И окажется, что это была лишь моя глупая выдумка?

Страх, холодный и липкий, сдавил горло. Агафья смотрела на нее, и усмешка медленно сошла с ее лица. Вместо нее появилось что-то вроде… жалости.

– Искорка? От промысловика? – Она покачала головой. – Милавочка, ты больна. Лесной лихорадкой. Это опасно. И смертельно глупо. Забудь этого Ярона. Он – пыль под копытом твоего коня. И как неблагодарная дурочка, ты плюешь на золото, что у тебя под ногами, чтобы гоняться за пылью. Смотри на княжеский терем! Или… на кузнеца. – Она томно вздохнула, потом кивнула в сторону Рудовара, который ловко вскочил в седло. – Он, по крайней мере, знает, как обращаться с оружием… и не только. – Ее взгляд на мгновение стал затаённо-страстным.

* * *

Дорога… С каждым шагом вглубь Светобора она все больше походила на дорогу в ад. Воздух пах и гнилью, и свежей древесиной, как рана на теле земли. Еще неделю назад здесь пахло диким медом и шалфеем. Милава почувствовала, как желудок сжался от тошноты, а в горле встал ком. Места, знакомые по прошлым охотам, были изуродованы. Где шумели дубравы, зияла чудовищная рана. Гектары вырубок. Пни, как обрубки конечностей, торчали из грязного месива земли, щепы и растоптанного папоротника. В глубине, копошились дровосеки с волами, оставляя за собой черные шрамы вырубок, валя сосны-великаны. Грохот падающих гигантов, скрип лебедок, грубые крики – все сливалось в мерзостный гул, заглушавший птиц. Горький запах смолы и смерти висел в воздухе.

– Широко шагает артель! – довольным басом прокомментировал Боян, выглянув из окна кареты. Он не видел смерти. Он видел штабеля бревен – золотые монеты в его кошельке. – До Черной Гривы – рукой подать! Прибыль будет знатная!

Милаву скрутила тошнота. «Он видел это? Знает, что это работа моего отца?» Ее вороной конь нервно захрапел, учуяв страх и чуждые запахи. Рудовар, ехавший рядом, сузил глаза, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. Он чувствовал то же, что и ее конь – скрытую угрозу, таящуюся в этом искалеченном лесу.

– Ужас… – прошептала Агафья, брезгливо морща носик. – И вонь… Как после мора.

– Это не мор, – тихо, но с ледяной яростью сказала Милава. – Это люди. Наши люди.

Она вонзила шпоры в бока коня, рванув вперед, прочь от кощунства. Но картины разрушения преследовали ее, как кошмар.

Дорога сузилась в грязную колею. Карета Бояна, неуклюжий символ власти, застряла по оси в глубокой рытвине, несмотря на усилия стрельцов, рубивших кустарник впереди.

– Чертова грязь! Сукины корни! – Боян высунулся, багровый от злости. – Глеб! Вытаскивай! Живо! Милава! Скажи этим болванам – карету бросать! Коня мне, живо! А дары… Щепа! – Он крикнул управляющему артелью, тощему, вертлявому человечку с хитрой физиономией, ехавшему на понурой кляче. – Распорядись! Выгружай бочонки и тюки! Пусть несут на носилках! Не растеряй, смотри!

– Будьте спокойны, боярин! – засуетился Щепа, прыгая с седла. – Все донесем, до зернышка! Эй, вы! Ленивые задницы! За работу! Бочонки княжеские – бережно! Носилки – сюда!

Пока отец с руганью выбирался, а стрельцы под командой Глеба и Щепы возились с каретой и дарами, Агафья, подобрав шелковые полы, шептала Милаве:

– Ну что, "княгиня лесная"? Еще хочешь мою компанию до опушки? Хотя бы здесь не слышно, как твой батюшка ругается, как погонщик вьючных ослов. А кузнец… неплохо выглядит в седле. – Она бросила долгий взгляд на Рудовара, который помогал стаскивать тяжелый бочонок.

– Лучше грязь, чем вонь отцовского гнева и пота стрельцов, – парировала Милава, но без злобы. Она смотрела в чащу. Он там?

– Ты все еще надеешься его увидеть? Твоего… лесного духа? – Агафья понизила голос.

– Если боги милостивы – нет, – ответила Милава, глядя куда-то вдаль. – Но если он там… если увидит меня рядом с отцом…

– Он плюнет под ноги и отвернется, – констатировала Агафья. – А ты будешь реветь в подушку, пока княжич Вячеслав выбирает тебе свадебный венец. Хотя… может, Рудовар утешит?

– Или… – Вдруг на губах Милавы появилась дерзкая, почти безумная ухмылка. – Или он схватит меня за руку и утащит в чащу. И никто не найдет.

– Ты… ты в своем уме?! – Агафья ахнула, отшатнувшись. – Он же дикарь! Он может… может сделать с тобой что угодно!

– Может что? Привязать к сосне? Украсть, как куницу из ловушки? Продать купцам за море? – Милава рассмеялась, но в глазах не было веселья. – Агаша, если бы ты видела его… Он не из тех, кто крадет. Он из тех, кто забирает. Силой. Если захочет.

Агафья смотрела на нее, словно впервые видела. Потом ее взгляд стал острым, анализирующим.

– Ты… ты влюблена. По уши. И это страшно.

– Нет! – резко оборвала ее Милава. – Я не хочу быть разменной монетой! А он… он единственный, кто увидел не дочь Бояна, а меня. И я…

– Может… – Агафья скрестила руки на груди, ее дыхание стало заметно чаще. – А может и нет, он просто увидел в тебе удобную мишень для своей ненависти к княжеской власти. Если нет, тогда беги, – неожиданно тихо сказала Агафья. Ее глаза сверкнули азартом заговора. – Прямо сейчас. Пока батюшка возится с каретой. В лес. К нему. Я скажу, что ты поехала вперед разведать дорогу. Рудовар, наверное, погонится… но не сразу.

Сердце Милавы бешено заколотилось. «Бежать? Сейчас? Найти его?» Она посмотрела на густую стену деревьев, манящую и пугающую.

– Милава! Коня, я сказал! Или ты оглохла?! – рев Бояна, похожий на медвежий рык, разрушил миг безумной надежды.

* * *

У опушки, где дорога окончательно терялась в тропах, их встретили двое егерей из Вележичей. Старший – коренастый, с седой щетиной и лицом, как дубовая кора (Степан). Молодой – долговязый, с колчаном через плечо (Мирон).

– Боярин, – кивнул Степан без тени подобострастия. – Ждали. Народ на сходе. У священного колодца. Неспокойно. Вести ваши… недобрые.

– На сходе? – Боян нахмурился, но в глазах мелькнуло беспокойство. – Кто собрал? Велемир?

– Велемир. Да и сами волнуются, – Степан бросил взгляд на группу стрельцов, несущих на самодельных носилках бочонки и тюки, на Милаву в простой одежде, на вертлявого Щепу, суетящегося рядом. Его взгляд на миг задержался на кольчуге Милавы – удивление? – Лес – жизнь наша. Черная Грива – святое. Вести ваши… как нож в сердце.

– Чего нож? – Боян фыркнул, пытаясь взять важный тон, но голос предательски дрогнул. – Князь жалует лес разработать – честь им! Золотая жила! Радоваться надо! Везем дары! – Он махнул рукой в сторону носилок. Щепа засуетился еще пуще.

Степан промолчал, лишь обменялся красноречивым взглядом с Мироном. Милава почувствовала, как сжимается сердце. *Он там. Среди них. Уже знает.* Рудовар, ехавший чуть сзади, натянул поводья, его рука крепче сжала рукоять меча.

* * *

Площадь у священного колодца была битком набита. Мужики в засаленных зипунах, бабы в поневах, старики с посохами. Встретили не хлебом-солью, как могло показаться, а гробовым молчанием. Взгляды – тяжелые, колючие, полные немой ненависти. Носилки с дарами поставили перед толпой. Щепа вытер лоб, пытаясь улыбнуться, но вышло жалко.

Староста Велемир, седой великан с окладистой бородой и лицом, изборожденным морщинами, вышел вперед. В руках – каравай черного хлеба на вышитом рушнике. Ритуал, от которого осталась одна горькая оболочка.

– Боярин Боян Милович! Дочь твоя, Милава! Гостья! – поклонился в сторону Агафьи. – Милости просим в Вележичи! – Голос его был гулким, но пустым, как бочка. В тот же миг Агафья, ничуть не смущаясь, изящно кашлянула в перчаточку и, игриво склонив голову набок, поправила его сладким, но чётким шёпотом, который, однако, слышали все в первых рядах: – Батюшка, вы ошиблись. Ваша честь – вот в кольчуге. А я – лишь скромная спутница.