Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 11)

Этот толчок, полный ненависти, встряхнул ее, как удар. Страх пересилил все. Собрав последние силы, она, не помня себя, вскарабкалась в седло, неловко и тяжело, порвав подол своего дорогого платья. Не оглядываясь, без мысли о ком-либо, кроме себя, она пришпорила лошадь и понеслась вдогонку.

Карета, брошенная в лесу, осталась позади. Глеб пытался организовать отступление плотной группой, но толпа, обезумев от крови Федота, окружила их. Старый Горислав рухнул, сраженный дубиной по затылку. Лютобора сбили с коня, и его тут же затоптали сапогами. Еще двое (Артем и Сидор) отстали, отрезанные – их свалили на землю, связали, как поросят.

Отчаянные крики Щепы: "Боярин! Спасите! Я ваш верный…"– оборвались, его тоже скрутили. Их крики тонули в общем гуле ненависти.

Они скакали, пригнувшись к шеям коней, пока не скрылись в густой чаще, пока дикие крики не стихли, сменившись лишь бешеным стуком копыт и хриплым дыханием.

– Погодите! – бросила она отцу. Боян остановился, плюнул в грязь, но не стал спорить. Страх делал его покорным.

Рудовар помог ей спешиться. Милава подошла к узкому ручью, что стекал с холма к Вележичам. Вода была прозрачная, холодная. Она опустилась на колени.

И увидела своё отражение.

Лицо – бледное, с перепачканными сажей щеками. Глаза – горят. А на шее, на крае плаща – алое пятно. Кровь. Не её.

Она опустила руку. Коснулась отражения.

Вода дрогнула.

И в следующий миг вместо её лица в ручье появилось другое.

Серые глаза. Темные волосы. Шрам над бровью.

Ярон.

Он смотрел на неё. Не с ненавистью. Не с безразличием. В его взгляде не было ненависти. Была боль. И что-то еще… зов? Предупреждение? Проклятие?

Милава вскрикнула и отпрянула. Ее бросило в ледяной пот. Вода взметнулась, а когда успокоилась, в ней отражалось только одно – ее собственное, бледное лицо.

Но в ее собственных глазах, смотрящих из воды, больше не было ни страха, ни сомнений.

Кони дрожали, покрытые пеной. Боян сполз с седла, шатаясь, как пьяный. На его дорогом кафтане расплывалось темное пятно – след от камня и въевшаяся грязь.

Отец не услышал окрика дочери. Его захлестнула ярость. – Проклятые… дикари… неблагодарный скот! – он хрипел, опираясь о мокрое дерево, и слюна брызгала с его губ. – Мы им дары! Благоволение Князя! А они… Убийцы… Он замолк, пытаясь перевести дух, и вдруг его тон сменился на оправдательный, почти жалобный: – Но… но мы проявили твердость! Княжескую волю показали! Они… они сами напали! Сами виноваты! Он пытался в это верить. Кричал, чтобы заглушить собственный страх. Но в голосе дрожала не просто ярость. Дрожал ужас. И червь сомнения: а неужто… неужто это он сам загнал их всех в эту кровавую ловушку? Вина за то, что не уследил, что не смог купить или запугать, что ради княжеской милости и собственной наживы развязал этот кошмар? И – о боги – за брошенную карету, за плененных Щепу и стрельцов, за тех, кто сейчас, возможно, умирает в Вележичах…

Милава молчала. Она смотрела назад, в сторону Вележичей, откуда валил черный дым (подожгли ли карету?). Там лежали убитые – Федот, Горислав, Лютобор. Там ждали страшной расправы связанные Артем, Сидор и вертлявый Щепа. Там горел ее лес. И там *он*, Ярон, смотрел на нее с тем же ледяным безразличием, с каким смотрел на пень срубленного дерева. На ее плаще, у пояса, алело небольшое, но яркое пятно – брызги чьей-то крови. Не Федота. Чужой. Но крови.

Внутри не было страха. Не было жалости к отцу. Была только ярость. Холодная, как взгляд Ярона. И решение, твердое, как кремень: «Добьюсь тебя. Вырву тебя из этого ада. Или сгину.»

Агафья, бледная как полотно, смотрела на Милаву, на ее окровавленный плащ, на безумную решимость в глазах. Рудовар стоял рядом, мрачный, вытирая клинок о траву, его взгляд был прикован к Милаве – тревожный и преданный.

В глазах Агафьи, всегда высмеивавшей ее «лесные бредни», не было прежней насмешки. Теперь в них читался шок, стремительное осознание всей глубины лицемерия «княжеского мира». И рождалось нечто новое – молчаливое, потрясенное одобрение. «Она права, – пронеслось в голове Агафьи. – В этом мире либо сгораешь, либо становишься огнем.»

Боян с трудом влез на коня, кряхтя от боли в спине.

– В Роденичи! Живо! Пока эти звери не опомнились и не пустились вдогонку! – Голос его дрожал.

Он рванул поводья. Милава бросила последний взгляд на сизую дымку, поднимавшуюся над местом, где был Светобор. Над лесом, где остался он. Где началось ее падение. Где родилась ее новая, безумная цель. Она повернула коня и поскакала следом за отцом, в свою позолоченную клетку.

Но клетка эта была разбита вдребезги. Кровью Федота и ледяным взглядом серых глаз.

Глава 4: Тени Сиянграда над Беловодском

Весна 298. Месяц Капель. (за полтора года до открытия)

Рассвет над Морем Седых Грив был неласков. Холодный, соленый ветер пробирался сквозь щели сруба у подножия скалы. Радогост Серебреник, уже одетый в просмоленную холщовую куртку, грубо тряхнул сына за плечо.

– Вставай, соня. Море не ждет.

Светозар, уткнувшись лицом в грубую подушку, пробормотал сквозь сон:

– Па… Утро же. Хотел свежие расчеты проверить… «Слеза Макоши» в ближайший поворот входит, данные Ведуна надо сверить…

– Данные Ведуна подождут, – отрезал Радогост, натягивая кожаные рукавицы. – Промыслу учиться надо. Небом сыт не будешь. Витать в облаках – хорошо, а вот как рыбу ловить, чтоб не с голоду помереть – тоже знать надобно. Шевелись!

Светозар, скрипя зубами от холода и нежелания, послушно встал. Натянул потрепанный зипун и шапку-ушанку, с тоской глянув на заваленный свитками угол. «Успею ли?»

Лодка-«осиновка» мерно покачивалась на злых волнах. Ветер резал лицо ледяной водяной пылью. Радогост ловко орудовал веслом. Светозар сидел на корме, съежившись, наблюдая за отцовскими движениями: уверенный заброс сети, четкие подтягивания.

– Держи, – бросил Радогост конец сети. – Не зевай. Сеть – не твои бумажки, ветром снесет.

Светозар машинально ухватился. Смотрел на воду, на пену гребней. Но ум его, привыкший к сложным вычислениям, искал закономерности в хаосе волн.

– Как с ребятами-то? – спросил вдруг Радогост, вытаскивая окуня. – Небось, все в город тянут? На игрища? А ты тут, на скале.

Светозар пожал плечами, распутывая мелочь.

– Некогда, па. Да и… не о чем. Они – про девок, про драки… А я… – он махнул рукой в сторону башни.

– Девки, говоришь… – Радогост хмыкнул. – А Марьянка-то, дочь Луки Рыбака? Кажись, глаз на тебя косила не раз. Славная девка. Руки у нее что надо: сети чинит – загляденье, да и платьица шьет – любо-дорого. Неграмотна, правда, букв не знает, а вот на знаки, узоры – глаз острый. Помнишь, как твои картинки небесные разглядывала?

Светозар покраснел. Марьянка… Да, помнил ее ловкие руки за иглой, смех звонкий у причала, и тот искренний, немой вопрос в глазах, когда она смотрела на его чертежи с диковинными символами. Но это было… мимолетно.

– Марьянка… – пробормотал он. – Она ж теперь, наверное… И потом, па, у меня труд… Ведун говорит, я на пороге открытия! Некогда.

Даже беседуя с отцом Светозар внимательно наблюдал, и в мыслях что-то рассчитывал.

– Па, – сказал он вдруг. – А если сместить растяжку чуть левее? Смотри, там течение завихряется у камня. Рыба, наверное, туда сносится. Поставим на выходе из воронки – улов жирнее. И сеть меньше рвать будет.

Радогост замер, прищурив выцветшие глаза. Посмотрел на камень, на течение. Кивнул, коротко и деловито.

– Думка здравая. – Перебросил якорь, смещая лодку. – Наблюдаешь, парень. Это хорошо. Только наблюдай не только за звездами, а и за тем, что под ногами… и под килем.

Они работали молча. Радогост – сноровисто, Светозар – старательно. Море шумело. Светозар понемногу втянулся.

– Ты знаешь, – продолжил Радогост, – десять лет назад, когда мы только приехали из Родограда, я и подумать не мог, что мой сын будет смотреть на звезды, а не на рыбу. Но тогда Светобор горел, и князь Всеслав приказал рубить лес до самой Черной Гривы. Пришлось бежать. И хорошо, что бежали. Здесь, в Беловодске, хоть дышать можно.

– Да. – Радогост утвердительно покачал головой, бросая рыбу в корзину.

– Труд, открытия… Жизнь-то, парень, она мимо проходит. Не в одной башне из слоновой кости она. Оглянись вокруг. А то так и останешься чудаком со скалы, с которым и поговорить не о чем, кроме твоих «Молотов небесных».

К обеду, с приличным уловом, они вернулись к срубу. Дымок из трубы обещал горячее. Светозар, уставший, но довольный практической пользой своего ума, нес снасти.

– Светозар! – окликнул его отец, уже стоя на крыльце с корзиной рыбы. Голос его, обычно такой резкий, звучал неожиданно мягко, с ноткой надежды. – Не торопись так! Обедать приходи. Свежую рыбу приготовлю… С теми самыми травами, помнишь? Что из столицы когда-то привез, еще при старом князе. Аромат – небо! Успеешь к своим звездам. Поедим вместе, а?

Светозар замедлил шаг, обернулся. Видел ожидание в отцовских глазах, редкую теплоту. Видел серебристую рыбу в корзине, вспомнил пряный запах тех давних трав… На мгновение ему захотелось сказать "да".

– Я… я скоро, па! – выпалил он, но его, как щупальцами, уже обвили со всех сторон цифры и символы, зовущие назад, в башню. – Совсем чуть-чуть доделаю… расчеты там… – И, не дожидаясь ответа, почти побежал по тропинке вверх, к башне, к своим символам, оставив отца одного с корзиной рыбы и несостоявшимся обедом.