Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 13)

Он не заметил, как прошло время. Тень от окна удлинилась. Он был погружен в копирование сложного рисунка небесных троп, когда внезапно почувствовал чье-то присутствие. Поднял голову.

В дверях зала стояла Марьянка. Она не решалась войти, завороженно глядя на бесконечные ряды книг, на высокие стеллажи, уходящие в полумрак. В руках она нервно крутила конец косички. Медленно вошла, почти на цыпочках, подошла к ближайшему стеллажу. В ее глазах загорелся такой восторг, будто она впервые увидела волшебство. Она осторожно потянула руку к корешку толстой книги, но тут же отдернула, словно боясь обжечься, и только смотрела, широко раскрыв глаза. Ее губы беззвучно шептали: "Сколько же здесь…". Она просто стояла, впитывая тишину и величие этого места, стараясь не споткнуться о свои же ноги в попытке казаться взрослее. За стенами все еще доносился приглушенный, но зловещий хор, но здесь, среди книг, он казался далеким эхом чужого безумия.

Она обернулась к Светозару, и в ее глазах горел тот самый искренний, жадный огонек понимания, что за крючками и закорючками скрываются целые миры и бездны.

– Ты… ты здесь как дома, да? – спросила она тихо, почти с завистью.

Светозар смотрел на нее, на ее благоговение перед знанием, которое для него было воздухом. Он видел отражение своей собственной страсти, но преломленное через призму простого, чистого восхищения. В этом мрачном, наполненном страхом и ненавистью городе, под аккомпанемент жуткой молитвы, ее детский, светлый восторг был как глоток чистой воды. Он вдруг остро, почти физически, почувствовал, что его труд, его знание – нужно не только ему. Оно нужно и таким, как Марьянка, которые, не умея читать, всем сердцем чувствуют, что за этими стенами из книг – ключ к пониманию мира, к свету, который противопоставлен тьме мракобесия.

– Почти закончил, – сказал он, и его голос прозвучал теплее и тверже, чем он ожидал. – Еще немного. Садись, подожди. Только… тихо. Он указал на скамью подле себя.

Марьянка кивнула, счастливая, что ее пустили в этот священный зал, что она может быть рядом со знанием, пусть и молча. Она села, сложив руки на коленях, и стала смотреть, как он работает. Ее глаза следили за его рукой, выводящей сложные символы, но вместо смысла видели только запутанные линии, словно следы паука, пробежавшего по бумаге после дождя.

– Светик, – тихо спросила она, когда он сделал паузу, чтобы обмакнуть перо в чернильницу, – а что это за знаки? Птичьи лапки в грязи, – она тихо хихикнула.

Светозар взглянул на свои расчеты и улыбнулся.

– Это не просто знаки, Марьянка. Вот этот, похожий на колесо с лучами – это Ярило. А эти волнистые линии – тропы небесных странников. А этот крючок с точкой – число, которое показывает, сколько лет прошло с последней Плахи.

Марьянка наклонилась ближе, щурясь.

– А как же… как же ты читаешь все это? Мне кажется, что если я долго буду смотреть, то вдруг пойму… – Она протянула руку, и тут же отдернула, словно боясь испортить священные строки. – Нужно учиться, – мягко ответил Светозар. – Как ты учишься вышивать узоры на рубахе. Сначала кажутся просто нитками, а потом видишь цветы и птиц. Так и здесь – сначала закорючки, а потом открывается весь мир.

Он показал на один из символов.

– Вот этот знак означает "время". А рядом с ним число – 138. Столько лет проходит между небольшими небесными бедствиями.

Марьянка долго смотрела на символ, пытаясь увидеть в нем что-то большее, чем просто линии на бумаге. Пробовала повторить его пальчиком в воздухе. Но глаза устали, и знаки поплыли перед ними, превратившись в беспорядочные черточки. Она вздохнула и откинулась назад.

– У меня не получается… Вижу только закорючки. Как будто кто-то писал на воде.

Светозар кивнул, понимающе.

– Так бывает, – приободрил Светозар. – Знание – как рыба в мутной воде. Видишь ее блеск, но поймать трудно. Но ты уже здесь, в библиотеке. Это первый шаг. А остальное придет со временем.

Марьянка улыбнулась, но в глазах осталась грусть. Она посмотрела на свои руки – загрубевшие от работы, с короткими ногтями – и подумала, что никогда не сможет писать такими знаки, как Светозар. Ее руки знали, как держать иглу и моток ниток, как плести корзины из лозы, но эти тонкие, изящные символы были из другого мира. Мира, который она могла только завистливо наблюдать со стороны.

* * *

Вечером, после возвращения из города, Светозар копошился в своих новых записях, окруженный шепотом свитков. Бумаги лежали перед ним, но мысли были в Беловодске – в этих жутких песнопениях и равнодушном взгляде библиотекаря со значком Кровавой Капли. Он не выдержал, поднял голову и обратился к сгорбившейся в кресле фигуре.

– Профессор… В городе творится что-то неладное. М-много проповедников, – запнулся юноша. – Их символ – кровавая капля. Они кричат о Плахе и аде… А в библиотеке… – Светозар сглотнул, пытаясь подобрать слова. – В библиотеке сидит не старый Пафнутий, а какой-то бледный тип в серой робе. С тем же значком. Смотрит на каждого входящего, как на потенциальную крамолу.

Варфоломей сгорбился еще больше в своем кресле, пальцы сжимали подлокотники, как будто пытаясь удержаться от падения в прошлое. Но падение уже началось. Воспоминания врывались в сознание, как тогда врывались в Сиянград войска Императора.

– Тридцать лет… – прошелестел он, обращаясь к Светозару, но видя перед собой не башню "Путеводная нить", а Зал Совета Сиянграда. – Тридцать лет назад все началось: грамота от Императора, чужак у власти и слова на пергаменте, что острее ножа…

Он вспомнил, как Мудрый Совет собрался впервые за столетие не по своей воле, а по велению Императора. В зале пахло воском и страхом. Князь Алексий, назначенный Императором наместником, стоял у стола, его пальцы барабанили по древнему дубу. Его акцент выдавал чужеземца, а одежда с золотой вышивкой не соответствовала местным традициям.

* * *

– Восточное Царство бросает вызов, – говорил он, глядя не в глаза, а поверх голов мудрецов. – Их армии растут как грибы после дождя. Нам нужны щиты, мечи, копья. Много копий. А вы… – он обвел рукой зал, – куете игрушки для звездочетов и чертежи для безумцев, мечтающих летать как птицы.

Мастер-кузнец Глеб, чьи руки создавали инструменты для обсерваторий и сложные механизмы для измерения звездных троп, встал, его голос дрожал, но не от страха, а от бури гнева:

– Мы куем будущее, князь! Не мечи для войны, а ключи к знаниям! Ваши мечи заржавеют, а наши инструменты будут служить веками, и переживут империи! Хотите крови – стройте свои кузницы!

Прежде чем князь успел ответить, вперед выскочил его Первый секретарь, Иннокентий. Его бледное, выхоленное лицо исказилось от возмущения.

– Молчать, смерд! – вскричал он, трясясь от ярости. – Как смеешь ты так обращаться к его величеству?!

Князь Алексий лишь усмехнулся, не сводя с кузнеца холодных глаз.

– Тише, Иннокентий. Не трать порох на громы, – спокойно осадил он секретаря. – С этим человеком все ясно. Знания… Вы слышите их, Иннокентий? Они куют «будущее». – Его голос стал жестким, как сталь. – А я говорю о настоящем. О армии в сто тысяч, что стоит у наших границ. С этого дня все кузницы Сиянграда будут ковать оружие. Все. До последнего молота. А ваша философия… – его взгляд с презрением скользнул по стопке книг, – философия – роскошь, которую мы сегодня не можем позволить.

И когда неделю спустя, на следующем соборе, за князем в зал вошли инквизиторы в черных плащах, Варфоломей окончательно понял: Сиянград, Город Знания, пал. От него осталось лишь призрачное эхо в свитках да в сердцах изгнанников.

* * *

Воспоминания об осаде пришли с запахом дыма и страха. Варфоломей почувствовал, как дрожат его пальцы, точно так же дрожали они тридцать лет назад, когда он смотрел из окна университета на подступающую армию.

Пять тысяч человек. Две тысячи меченосцев в блестящих доспехах, столько же копейщиков, чьи наконечники копий сверкали как змеиные зубы, и десять сотен арбалетчиков, а также пару орудий, которые могли пробить каменную стену. Лагерь раскинулся вокруг города, как черная язва на живом теле.

– Они не штурмуют, – прошептал тогда молодой Варфоломей Игнатию, стоя у балкона Обсерватории "Орлиное Око". – Они ждут.

Игнатий, его лицо было спокойно, но глаза горели тревогой.

– Ждут, пока мы сломаемся сами. Пока страх сделает свое дело.

Внизу город жил в напряжении. Мастер Глеб перестал ковать инструменты и начал ковать мечи, но его руки дрожали, и лезвия выходили кривыми. Молодая ученица-звездочетка Анна, дочь старого астронома, тайком продолжала наблюдать за небом, пряча небесное око под кроватью.

– Смотрите, – показала она Варфоломею однажды ночью, указывая на Валун Перуна. – Он ближе, чем должен быть. Что-то не так с небесными тропами…

Но никто не слушал. Все слушали барабаны осаждающих и шаги патрулей по улицам.

"Они не штурмуют, потому что знают: город падет сам – и падет не от железа, а от предательства собственного духа. Он уже пал!", – подумал Варфоломей, глядя, как князь Алексий выходит на стену и что-то кричит осаждающим. Его голос терялся в ветре, но жесты были ясны: он просил времени.

* * *

Зима 269. Месяц Студень.

Совет собрался в последний раз в Зале Звездных Карт. Свечи мерцали, отбрасывая тени на карты небесных троп и древние схемы огненных птицекрылов. Мудрый Совет, правивший Сиянградом двести лет, собрался принять решение, которое положит конец их правлению.