Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 14)

– Они требуют полного подчинения, – голос старейшины Совета дрожал. – Или мы принимаем наместника как единоличного правителя… или они ворвутся в город.

Мастер-лекарь Фома, чьи руки спасали шахтеров от горной скорби, встал, его белый халат был запачкан кровью – он только что вернулся из лазарета.

– Я видел, что делают с городами, которые сопротивляются. Трупы на стенах. Женщины и дети… – он не смог продолжить.

Игнатий Ревнитель, держа в руках "Анналы Утраченного Знания", поднялся последним.

– Если мы сопротивляемся, Сиянград станет пепелищем. Все, что мы создали за века… уйдет в небытие. Но если мы сдадимся… возможно, знание уцелеет. Возможно, останется семя, которое однажды прорастет.

Он посмотрел на каждого мудреца.

– Совет должен распуститься. Мы объявим князя Алексия наместником Императора. Но не как победителя… как спасителя города от кровопролития.

Варфоломей помнил, как его собственные руки дрожали, когда он подписывал документ о роспуске Совета. Он знал, что подписывает приговор не только Совету, но и будущему Сиянграда.

Когда решение было оглашено на площади, люди молчали. Только Анна, стоя у края толпы, тихо плакала, сжимая в руках свиток с последними наблюдениями за небесными телами.

* * *

Первый бунт пришел из-под земли, из шахт, где добывали руду для великих проектов Сиянграда. Шахтеры, которых заставили добывать в три раза больше, но лишили помощи лекаря Фомы и его снадобий от «горной скорби», в ярости бросили заступы и кирки. – Мы – не вьючные твари! – взревел старший шахтер, его лицо, покрытое угольной пылью и испещренное морщинами, было похоже на лик подземного духа. – Мы копали для будущего, для общего блага, а не для того, чтобы нас самих сгноили в забое! Верните нам лекаря! Верните старый уклад! А не будет того – и не будет руды! Забастовка! – Верно! Забастовка! – подхватили десятки глоток, и гул покатился по штольням, словно обвальный гром. Ответ князя Алексия был молниеносным и жестоким. Он не стал вникать в суть требований. Полторы сотни зачинщиков вырвали из толпы. Десятерых, чьи имена выкрикнул палач, не глядя в список, повесили на стенах с первыми лучами солнца, чтобы все видели цену неповиновения.

Варфоломей вспомнил, как Фома пришел к нему той же ночью. Они сидели в почти темной келье, и руки лекаря – те самые руки, что ставили на ноги сотни шахтеров, – теперь тряслись, расплескивая красное вино по дереву стола, словно кровь. – Они умирают там, в темницах, Варя… – голос Фомы был хриплым шепотом, в котором стоял ужас. – Мало того, что «Горная скорбь» душит их без моих лекарств, так их еще и не кормят и пытают. А из дворца… из дворца приказ: «Больные шахтеры – брак. Найти других. А этих – сжечь, чтобы заразу не разносили».

– Вином горе не исправить, – тихо сказал Варфоломей, глядя на темное пятно от вина. – Но и бездействие – тоже яд. Мы должны что-то придумать. Пока не поздно.

А вот забастовка в университете, напротив, была тихой. Вместо грохота шахт и ярости толпы тут царила звенящая тишина. Студенты и мудрецы молча сидели в Саду Философов, читая старые трактаты о гармонии мироздания. Их неподвижные фигуры среди мраморных статуй великих мыслителей были красноречивее любых криков. Это был немой укор, отказ от нового порядка, выраженный не бунтом, а неповиновением духа.

И в этот раз князь не стал церемониться. Университет закрыли, библиотеку опечатали. Войдя вслед за инквизиторами, Варфоломей с болью в сердце наблюдал, как они грузят в телеги бесценные фолианты, швыряя их, как поленья.

– Эта мертвая бумага отравляет умы, – сухо констатировал глава инквизиторов, – и уводит от истинной веры.

Сердце Варфоломея сжалось. – И куда вы их… забираете? – с трудом выдавил он. – Что будет с книгами?

Инквизитор остановил взгляд на нем – плоский, безразличный. – Пройдут цензуру, – отчеканил он. – Некоторые, возможно, вернутся. Остальные… будут сожжены. Как поступают с любой ересью.

Он видел, как Анна, прижавшись к стене, смотрела на этот разгром с отчаянием, в котором не было слез. – Небеса… – прошептала она, встретившись с ним взглядом. – Они не понимают… Валун Перуна сбился с пути, а решать проблему некому. Всех разогнали… Всех… Что же нам делать, профессор?

Позже, в глубокой ночи, Варфоломей застал мастера Глеба, крадущегося к хранилищу, где веками накапливались артефакты, чье назначение лишь пытались понять. – Не делай этого, Глеб, – вышел он из тени. – Они уже знают про хранилище. Завтра придут. – Значит, нужно дать им то, что они хотят увидеть, – хрипло прошептал мастер. – Большинство из этого – пустышки. Макеты, которые мы сконструировали, пытаясь повторить технологии предков. Пусть сжигают их. А те немногие подлинные… мы спрячем в заброшенных штольнях.

На следующий день князь Алексий самолично устроил великое сожжение ереси на площадке у самого жерла вулкана. Народу согнали со всего города. Под оглушительные речи о победе веры над лженаукой стражники один за другим швыряли в раскаленную пропасть диковинные механизмы, хрустальные сферы и причудливые устройства – все то, над чем века билась мысль Сиянграда.

– Смотрите! – кричал Алексий, и его голос, усиленный эхом, рвал воздух. – Знание, не осененное верой, обращается в пепел! Вот прах гордыни! Вот тлен безумных попыток постичь непостижимое! Сия «магия» лишь страшила вас, но ныне она будет очищена божественным светом!

Варфоломей стоял в толпе, видя, как Глеб, стиснув челюсти до хруста, наблюдает за гибелью своих творений. Как Анна, вцепившись в свой подол, смотрела, как исчезает последняя возможность понять сбившийся с пути Валун Перуна.

В тот день они все проиграли битву. Возможно, проиграли и войну. Но пока в сырой тьме, в самом сердце горы, несколько подлинных осколков прошлого ждали своего часа, наследие Сиянграда еще дышало. И когда-нибудь семя, спрятанное в пепле, еще сможет прорасти.

* * *

Игнатий Ревнитель встретил Варфоломея у ворот города за три дня до бегства. Ветер срывал с их плащей капли недавнего дождя.

– Они придут за тобой, Варя, – сказал старик. Его руки дрожали, но голос резал тишину, как сталь. – Ты знаешь слишком много. Игнатий вручил ему тугой, потрепанный временем свиток, перевязанный суровой нитью. – Возьми. Здесь – душа университета Сиянграда. Все артефакты, все гипотезы. Это нельзя отдать инквизиции.

– А вы? – спросил Варфоломей, чувствуя, как леденящая пустота разливается в груди.

– Я останусь. Кто-то должен бороться за правду. – Игнатий улыбнулся, обнажив беззубые, ввалившиеся десны. – Я стар. Мой час близок. Но знание… знание должно пережить нас.

Через неделю пришла весть: Игнатий Ревнитель выбросился из окна своей башни. «Добровольный уход в отчаянии», – гласил официальный свиток. Но Варфоломей знал правду. Он нашел способ взглянуть на тело перед погребением. Руки Игнатия были искривлены неестественно, будто кости переломаны. На спине кожа слезла клочьями, обнажив багровое мясо.

* * *

Варфоломей прибыл в Беловодск через месяц, измученный, голодный, но с несколькими свитками, спрятанными у сердца. Первым, кого он увидел в порту, был рыбак по имени Таймир.

– Ты выглядишь так, будто видел конец света, – сказал тогда Таймир, помогая ему с мешком.

– Я видел конец одного мира… – выдохнул Варфоломей. – Надеюсь, что не увижу конца другого.

Резкий крик чайки за окном вернул его в настоящее. Подслеповатые глаза Варфоломея медленно открылись. Он сидел в башне "Путеводная нить", а не на берегу моря тридцать лет назад. Перед ним был не Таймир, а Светозар – его последняя надежда.

– Вот так пал Сиянград, Светозар, – прошелестел он. – Не от меча, не от огня… от страха и предательства. Игнатий погиб, чтобы я мог унести эти знания. И я поклялся тогда: если Плаха вернется, я сделаю все, чтобы человечество было готово.

Он сделал паузу, чтобы дрожь в голосе утихла.

– Последние тридцать лет я посвятил этой башне, этим свиткам, поиску истины. Я ждал дня… Ждал, когда знание спасет мир, а не приведет к его гибели.

Он потянулся к столу, его холодные, иссохшие пальцы нащупали крепкую руку юноши.

– Ты должен продолжать дело Игнатия. Дело Сиянграда. Дело жизни. Потому что знание… – его голос окреп, став ясным, как горный ручей, – знание – это последнее, что остается, когда рушатся стены и гаснут звезды.

* * *

Лето 299. Месяц Черных Воронов.

В башне «Путеводная нить» воздух был густ от пыли свитков, пота и предчувствия. Светозар стоял у стола, заваленного исписанными листами, картами с алыми траекториями и горами расчетов. Его лицо, осунувшееся, светилось смесью истощения и торжества. В руках – последний лист.

– Готово… – голос хриплый, но уверенный. – Анна была права. Валун Перуна действительно стал ключом. Я искал подтверждения с другой стороны Ярилы – и нашел. Полгода я строил схемы. «Молоты» и «Слезы» с одной стороны нашей системы летят чуть медленнее, с другой – чуть быстрее. Как будто что-то незримое тянет их на себя… А другие отталкивает. Еще полгода у меня ушло на расчеты. Я нашел присутствие того Темного Нечто, что блуждает в вечной мгле. Нашел его массу, скорость… направление – Он положил лист на стол. – Вот. Точная дата. Она здесь. Он ткнул пальцем в ворох сложных формул. – Через сто восемнадцать лет, семь месяцев и три дня. Он замолчал, переводя дух, и голос его стал тише, благоговейным: – И Оно… Я высчитал его тропу. Летит по чудовищной дуге. А пик сближения… совпадает с Плахой…