Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 16)

Он выпрямился, будто отдавая самому себе приказ с новой силой произнес: – Пока столичная рать топчется… пока война не грянула в самый бубен – прорвемся. Я дороги знаю. Обходные. В Далейском… там твой труд оценят по-настоящему. Поймут… И начнут готовиться к этой вашей «Плахе»… загодя.

Он резко мотнул головой в сторону Беловодска, и его голос стал тише, полным ледяной горечи: – Пока здесь… пока здесь жгут память. И калечат замыслы.

Светозар смотрел то на Таймира, то на Ведуна. Свинцовая тяжесть в груди потеплела, превращаясь в тугую, болезненную, но живую надежду. План был безумным, но… единственно верным. Шанс. Единственный шанс.

– Да… – сдавленно выдохнул он. – Да! Так и будет.

Ведун кивнул, его пальцы уже бессознательно ощупывали резьбу на посохе – тайный знак для своих. – Готов, дитя. Родион… верил, что мы не всё потеряли.

Таймир крепко, по-товарищески хлопнул Светозара по плечу. – Ну вот, вещатель судного дня, собирайся! Чистым, как слеза! А мы с дедом тут посидим, подумаем, как твои каракули в ненаглядный вид привести. – Он уже швырнул на стол свёрток с воском и примятый кожаный переплёт. – Засижусь до петухов. А ты – на рассвете. В путь.

Светозар в последний раз смотрел на свои расчеты, на кровавую дату Конца, отодвинутого на век. Сто восемнадцать лет. Теперь это был не приговор, а отсрочка. И его долг – сделать её достаточной. То было началом. Битва за спасение только начиналась. И первый шаг – бегство на восток, к последнему маяку разума в захлестнувшем мир море безумия.

Он не знал, что ждёт его на пути. Не знал, что в слободке уже звенит серебром по рукам: доносчики шепчут «серым» про чудака из башни, что «копит ересь в свитках». Не знал, что времени у него не до рассвета. Что отсрочка сжалась до горсти часов, что песок уже сыплется сквозь пальцы.

Но в этот миг, глядя на непоколебимую решимость Таймира и окаменевшее спокойствие Ведуна, он позволил себе поверить, что успеет.

Глава 5: Посланница Небес

Лето 33. Месяц Пепелище.

Свет. Не просто яркий. Он был всем. Воздухом, которым она дышала (хотя дыхания не требовалось), землей под ногами (хотя ног не было), самой тканью ее существа. Бесконечный, безвременный, беззвучный сияющий океан Света. Здесь не было «верха» или «низа», «прошлого» или «будущего». Только Вечный Свет чистого Порядка и Жизненной Силы. Она была его малой частицей, каплей в этом безбрежном море. Здесь царила ясность. Здесь не было места сомнениям. Здесь была… гармония.

Была.

Голоса. Не звуки, а вибрации самой Реальности. Они пронизывали свет, как рябь по поверхности совершенного озера, нарушая безупречную гладь. Исходили отовсюду и ниоткуда – от Собрания Вечных, от Хора Светящихся.

«Надежда.» Имя-эпитет ударило по ее сущности, как удар молота по хрусталю. Оно было приказом. Миссией. Ярлыком. Надежда. Звучало хрупко. Смертно. Она попыталась сформировать ответ, поток чистого понимания, вопрос о природе этого имени, но Голоса были неумолимы.

«Срочно. Древоземье. Гибнет.» Вибрации несли отголоски далекой, приглушенной, но ужасающей боли. Как трещина в идеальном зеркале. «Огнекрылы. Ярость. Слепы.» Образы вспыхнули в сиянии: гигантские твари пламени и гнева, испепеляющие не только скверну, но и хрупкую зелень жизни, крики существ, слишком малых, чтобы быть замеченными в очищающем пламени. «Баланс. Рвется.»

Она знала Огнекрылов. Сестры-Братья по Духу, древние Садовники Пепла. Их огонь был инструментом созидания. Что их ослепило?

«Иди. Усмири. Наставь.» Приказ точен, как луч, вырезающий формулу на алмазе. «Светом. Порядком.» И снова: Наставь. Как? Существа из плоти и крови, из грязи и страсти? Любовь, переходящая в одержимость. Гнев, пожирающий разум. Вера, исковерканная в фанатизм. Как им наставить?

Сомнение, холодное и незнакомое, пронзило ее сияющую сердцевину. Оно было… неупорядоченным. «Я… понимаю цель. Но средства… Существа…» – попыталась она передать смятение.

«Ты – Надежда.» Ответ был окончательным. Абсолютная уверенность Совета. «Иди. Воплотись. Не медли.»

И тогда Свет… сжался. Бесконечность обрушилась в точку. Гармония сменилась невыразимым давлением. Она была… выдавлена. Вытолкнута из вечного сияния.

Тьма.

Не абсолютная. Но после Вечного Света – шоковая. Она обрушилась, как мешок с мокрым песком. И с ней пришли… ощущения.

Боль. Острая, раздирающая. Метафизическая боль разрыва связи, отчуждения, падения. Она кричала беззвучно.

Сопротивление. Плотная, тяжелая, жирная субстанция. Атмосфера Древоземья? Она давила, обволакивала, пыталась разорвать ее сияющую суть. Хаос. Ощутимый, враждебный.

Падение. Бесконечное, стремительное. Вниз. Сквозь свинцовые тучи, мимо клыкастых гор, над бескрайними лесами, похожими на мохнатую шкуру гигантского зверя, над гнилостными пятнами болот, уродливыми шрамами поселений. Древоземье. Матушка. И она чувствовала ее боль. Глухую, ноющую. Вырубки. Отравленные реки. Скверна, въевшаяся в плоть мира. И… страх. Густой, как смрад Гниломаря.

Паника, дикая, охватила ее. Где Совет? Где ясность? Где Свет? Ее окружали Тьма, Хаос, Боль! Она была одна. Заброшенная. С миссией, в которой сомневалась. «Надежда»? Мысль пронеслась с горечью. Какая надежда в этом хаосе?

Удар.

Мир взорвался в оглушительном грохоте. Ее суть вогнали во что-то твердое, холодное, мокрое. Землю. Грязь. Камни. Она ощутила их всеми фибрами нового, хрупкого воплощения. Боль стала конкретной, огненной – сломанные ребра? Вывихнутые суставы? Ее тело – сияющая форма – корчилось в грязи, на холодном ветру, под низким, свинцовым небом.

Свет, ее внутренний свет, померк, затуманенный болью, страхом и отвращением. Он едва пробивался сквозь материальную оболочку, слабым мерцанием на мокрой от грязи коже. Она лежала, задыхаясь от плотного, чуждого воздуха, слушая стук собственного нового сердца – быстрый, испуганный ритм.

Где я? Что делать? Как… усмирить? Как… наставить?

Боль была ее первым, непреложным знанием этого мира. Она горела в сломанном ребре при каждом вдохе, ныла в вывернутом плече. Воздух. Обжигал легкие – смесью влажной земли, гниющих листьев, звериного запаха и далекого дыма. Он был густым. Грязь. Липкая, холодная, проникающая под тонкую ткань ее сияющих одежд. Отвращение подкатило к горлу. Она хотела очиститься светом… но внутренний огонь горел тускло, подавленный.

Двигаться. Слово возникло, как приказ инстинкта. Надо двигаться. Куда? Неизвестно. Прочь.

Она попыталась встать. Ноги – эти странные, неуклюжие опоры – подкосились. Она рухнула обратно в холодную жижу. Как дети. Мысль мелькнула с горечью. Существа этого мира начинали так? Беспомощные?

Рядом валялась ветка – толстая, корявая. Она ухватилась за нее. Древесина была шершавой под ладонью. Опираясь на ветку-посох, поднялась. Шаг. Неуверенный, шаткий. Еще шаг. Каждый – пытка. Каждый – победа. Она шла, спотыкаясь, цепляясь сияющей тканью за колючие кусты, оставлявшие царапины. Царапины! Крошечные порезы, из которых сочилась… кровь? Золотистая, светящаяся слабо. Ее кровь. Пролитая на грязную землю Древоземья.

Поля. Бескрайние, унылые. Пожухлая трава хлестала по ногам. Ветер свистел. Потом редколесье. Корявые деревья, похожие на сгорбленных стариков, наблюдали пустыми глазницами дупел. Тропа то исчезала, то появлялась. Звери. Она чувствовала их взгляды. Настороженные, дикие. Они не нападали. Боялись. Боялись слабого сияния, запаха ее небесной крови, самой ее неуклюжей, неземной сути. Она была чужой. Нагой душой в чужом теле.

Деревни. Вернее, руины. Обгоревшие срубы. Запах пепла и смерти. На окраине жалкой груды развалин – люди. Две фигуры, закутанные в грязные тряпки. Изможденные, лица в маске усталой скорби.

Она подошла, шатаясь. Ее ноги оставляли кровавые следы на пепле. Люди вскрикнули, шарахнулись назад, прикрывая детей руками, пахнущими дымом и гниющей плотью. Ее вид – сияющая, хоть и израненная, в разорванных одеждах – был пугающим. Но потом… что-то изменилось. Страх сменился растерянностью, затем… странным просветлением. Морщины разгладились. Дрожь прекратилась. Они смотрели на нее, и в их взгляде читалась эйфория. Иррациональное чувство покоя. Будто гнетущее беспокойство отступило.

«Ан… ангел?» – прошептала женщина.

«Сошел с небес… в огне?» – пробормотал мужчина, благоговейный ужас в голосе.

Они не спрашивали. Они дали. Женщина сорвала грубый, но целый плащ из серого сукна. Мужчина протянул черствый хлеб и флягу с водой. Посланница взяла плащ дрожащими руками. Ткань колючая, пахла потом и дымом. Она закуталась, пряча сияющие одежды, чувствуя чуть менее уязвимой. Хлеб – безвкусный ком. Вода – живительная, но чужая. Она не знала слов благодарности. Лишь смотрела звездными глазами.

«Там…» – мужчина махнул рукой на запад, где небо багровело. – «Замок Старый Камень… Там они. Драконы огненные. Безумные. Рвут, жгут… Беги отсюда, дитя небесное. Беги, пока…»

Огнекрылы. Совет был прав. Они здесь. Безумны. Ясность, холодная и острая, пронзила смятение. Цель. Усмирить. Она кивнула и пошла. Туда, где багровело небо.

Она шла на грохот и зарево. Земля дрожала. Воздух выгорал. Вышла на опушку. Увидела его.

Огнекрыл. Гора ярости. Чешуя, некогда золотая, почернела, трещины сочились багровым, нечистым пламенем. Он не летал – рвал землю когтями, изрыгая огонь на руины замка, на тлеющие поля. Рев – вопль невыносимой муки, слепой ярости. Вокруг – черный, липкий туман скверны Нави. Петля на горле. Она душила разум, подпитывая гнев.