Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 6)

Сиянград. Вольный город Знания и Огня. Островок разума в мире, что пережил Небесную Плаху двести сорок девять лет назад, но ещё не позна́л церковной чумы, ползущей с запада. Башни-небоскрёбы из тёмного камня впивались в небо, словно копья, увенчанные серебряными куполами обсерваторий. Здесь правил Совет Мудрецов – седобородые металлурги, звездочёты, архивариусы, хранившие осколки знаний «до». Схемы непостижимых механизмов. Описания легендарных птицекрылов – послушных стальных птиц, бороздивших небеса в эпоху Звёздных Кузнецов, а не диких чудовищ из сказок. Город гудел, как гигантский улей: грохот кузниц, где ковали детали по древним чертежам; шелест пергамента в Скриптории; жаркие споры алхимиков на Рынке Идей.

Тогда ещё можно было. Мысль промелькнула в голове молодого Варфоломея – тогда просто Вари, сидевшего за огромным дубовым столом в библиотеке. Его пальцы листали тяжёлый, окованный медью фолиант – «Анналы Утраченного Знания» Игнатия Ревнителя. Солнечный луч лежал золотым пятном на странице со схемами непостижимых механизмов. Никто не косился подозрительно. Напротив, за соседним столом двое теургов горячо спорили о природе эфира. У окна астролог с ассистентом сверяли показания армиллярной сферы с данными из Обсерватории «Орлиное Око».

– Варь! Гляди-ка! – Толчок в бок заставил его вздрогнуть. Рядом стоял сам Игнатий Ревнитель, чей фолиант он только что листал. Игнатию было под девяносто, не меньше, чем нынешнему Варфоломею, но ум его оставался острым, как горный лёд, а глаза под седыми зарослями бровей пылали юношеским огнём. Его пальцы, вечно запачканные сажей и чернилами, дрожали от возбуждения, когда он тыкал в только что доставленный свиток. – Отчёт со Складок! Ледяные Пещеры! Нашли! Там, где упала та искра столетия назад!

На развёрнутом листе чернел набросок. Предмет обтекаемой, неестественной формы. И на его гладкой, словно отполированной поверхности – чёткий, ясный знак: три пересекающихся кольца, заключённых в треугольник.

Варя впился в записи ведуна-исследователя, сопровождавшие рисунок: «…Материал холоден, как вечный лёд, но не тает в руке. Легок невероятно. Отзывается слабым голубым свечением в свете кристаллов Теи… Назвали "Узлом Мироздания". Гипотеза: источник неведомой силы? Сердце огненного птицекрыла? Требует изучения в Зале Артефактов…»

И ниже, уже другим, скомканным почерком, будто спеша, была выведена тревожная приписка: «…Участники экспедиции жалуются на слабость, тошноту. Кожа покрывается багровыми пятнами. Двое уже в лазарете Багряных Щитов. Симптомы… столь схожи с хворобой шахтёров Глубинных Рудников, что копают в пластах мёртвых камней.»

– «Узел Мироздания»! – выдохнул молодой Варфоломей. – Игнат, это же… это может быть ключом! К пониманию звёздных дорог! К тому, как летали «огненные птицекрылы»! – Его палец лег на схему небесного корабля в «Анналах». – Именно! – Игнатий с силой хлопнул его по плечу. – Надо срочно запросить доступ к Залу Артефактов! Если это источник силы… представь, Варь! Мы сможем понять технологии предков! Может, даже… – его голос понизился до заговорщицкого шёпота, – …восстановить утраченное?

Они стояли, охваченные вихрем восторга, два гения на пороге величайшего открытия. Они не ведали, что ликуют на краю бездны.

Знак трёх колец был эмблемой силы, сокрытой в самой ткани мироздания, – силы, что они были не готовы понять, но уже готовы были пробудить. Холодный артефакт был вечным огнём, заточённым в камне, – сердцем упавшей звезды, осколком воли Звёздных Кузнецов. И его незримое, тихое дыхание – дыхание смерти – уже выедало жизнь из тех, кто его отрыл. «Горная скорбь» была не просто лихорадкой, а проклятием мёртвых камней, печатью на знании, что жгло руки дерзнувших к нему прикоснуться.

Их невинность была самым страшным их преступлением— незримой бедой, что обернулась трагедией.

* * *

Где-то далеко, сквозь годы, послышался скрип ставней. Раскаты грома вернули из воспоминаний.

– …Говорили, – голос нынешнего Варфоломея прозвучал тихо, но в нём была леденящая тоска и новый, глубинный ужас, продиравший до костей. Он смотрел на артефакт в руках Светозара полуслепыми глазами – на этот крошечный кусочек смерти – и видел не руны, а лица тех, кто умер в Сиянградском лазарете, задохнувшись в муках горной скорби. Видел позднее осознание, пришедшее слишком поздно, когда сложили воедино симптомы шахтёров Глубинных Рудников и гибель экспедиции. Дыхание смерти. Проклятие мёртвых камней. Слова из забытых трактатов и шепотков горняков всплыли в памяти. – …хранит карту небесных путей. Или код к ним…

– Ищи в третьем свитке слева, на нижней полке. Там копии рисунков Игнатия. Руны на твоём осколке… – он сделал паузу, глядя на Светозара с бездной старой боли и новой, щемящей тревоги, – …они не просто знак. Они – ключ к его предназначению. Что делала эта штука? Как работала? Найди ответ. Но… – Варфоломей чуть замялся, и его голос стал сухим и резким, как удар кремня. – …будь мудрее тех шахтёров, дитя. Не держи его подолгу рядом с собой. Знание бывает ядовитым, словно пыль мёртвого камня. Держи его в свинцовом ларце. На всякий случай. И да будет матушка Тея свидетельницей, коли я заблуждаюсь

Таймир зевнул натужно, с хрустом расправляя плечи. – Карты, коды, узлы… Голова пухнет. Мне пора. Душу отвести да тело вспомнить, что оно не только для лазанья по руинам да отгрызания диковин от скал. – Он бросил пренебрежительный взгляд на кувшин с квасом. – В «Трёх Селедках», слышал, новая девица… с волосами будто медная проволока. Да и вино там – не эта болотная бурда. Хоть глоток радости перед погоней за гибелью.

Он уже направился к лестнице, но на первой ступеньке обернулся. Взгляд его, обычно грубый или усталый, стал неожиданно серьёзным и чужим. – Звездочёт… Светозар. Береги то, что я тебе принёс. Не ради меня. Ради… грядущего. Там, в этом куске холода, может, и правда ключ. От двери, которую кому-то придётся открыть. Пусть даже не нам с тобой.

Светозар, оторвавшись от обломка, удивлённо поднял глаза. Такие слова – от Таймира? У камина Варфоломей застыл, его поза стала чуть более напряжённой. – Буду беречь, – твёрдо кивнул Светозар, провожая охотника взглядом, в котором читались и недоумение, и зарождающаяся ответственность.

Охотник хрипло крякнул, вновь напяливая на себя маску привычной усталости. – Ну, держитесь тут, пророки погибели! – прокричал Таймир, закутываясь в кожух. Голос его хрипел, но в нём слышалась странная, новая бодрость. – А я погрею кости там, где потеплее! И медную проволоку распутаю! Его короткий, хриплый смех оборвался порывом ветра. Он кивнул Светозару. – Не закисни, звездочёт. Истина подождёт! А про звёзды… – он вдруг запнулся и махнул рукой, – …да чёрт с ними, со звёздами! Выжить бы сперва!

Дверь башни распахнулась, впущая в горницу сплошную стену дождя и рёв шторма. Таймир, не оборачиваясь, шагнул в эту хлёсткую тьму. Дверь захлопнулась, отрезая бурю. В мутном стекле окна ещё мелькала его коренастая фигура, угадываемая в сполохах молний, – он уверенно пробивался по размокшей тропе вниз, к тусклым огонькам слободки и мигающему фонарю «Трёх Селедок». Секунда – и дождь с мраком поглотили его окончательно, унося в тот единственный огонёк, где его ждали не просто девица и вино, а короткое забвение и простая человеческая правда, куда более важная в эту ночь, чем все звёздные дороги на свете.

Ведун повернулся к Светозару, его взгляд стал приземлённым и цепким. – Отдых – тоже оружие. Только смотри, чтоб медная проволока с пути не сбила. – Он устало потер переносицу. – А я тем временем подумаю над легендой. На случай визита серых гостей. Звездочёты… звучит подозрительно. Слишком уж пахнет ересью. Маячники, что ли? Следим за штормами для рыбачьего люда. Или картографы? Морские течения новые чертим. Практично, невинно. Рыбакам выгодно – и наместник косо не посмотрит. А твоё Небесное Око, Светозар… – он отмахнулся, – …всего лишь хитроумный снаряд для замера силы ветра. Всё придумаем. Главное – чтобы было скучно и полезно для княжеской мошны.

Он подошёл ближе и положил костлявую руку на плечо юноши. – И не падай духом. Путь к Истине редко бывает мощённым. Макошь плетёт нити прихотливо. А твоя… – он на мгновение запнулся, – …особо спутана. Но каждое расшифрованное слово – это узелок, завязанный на нити к спасению. Пусть и не твоему лично. – Взгляд старца стал пронзительным. – Тот, кто поймёт, почему падают «Слезы Макоши» и откуда явится Тьма, будет держать ключ к будущему. Даже если сам в эту дверь не войдёт. Так что пиши свою книгу. Для тех, кто придёт после. Даже если её страницы… – он не договорил, но в башне от этих слов стало зябко, – …окажутся последним, что от тебя останется. Знание – единственная победа над небытием. И над Плахой.

Светозар вздрогнул, но кивнул с неожиданной для самого себя твёрдостью. – Буду писать, профессор. Пока хватает света Ярила и чернил.

* * *

Подвал башни дышал вековой сыростью и солью. Светозар выбил ломом рыхлый раствор в стыке древних камней. В образовавшуюся нишу легла маленькая свинцовая капсула. Внутри – крошечный пергамент: ключ к шифру. Ключ к жизни и смерти. Он замуровал её раствором из толчёного камня, песка и рыбьего клея. Каждое движение было тяжёлым, как забивание гвоздя в крышку собственного гроба. Закончив, Светозар прислонился лбом к холодной кладке и погасил фонарь. Он замуровал часть души. И тьма приняла её. В этой абсолютной, теперь обжитой тьме он увидел плаху на площади Беловодска – так отчётливо, словно это было его будущее.