Василий Скрябин – Огонь, Пепел и Кровь (страница 4)
– …на Детей…
– …на Защиту Очага…
– …на Уважение Крови…
– …на Почитание Леса…
Голос Заряны креп, Велегор отвечал глухо, но твёрдо.
Седьмой виток. Нить туго стянула руки. Велеглас замолчал.
Заряна заговорила первой, глядя в тёмные глаза Велегора:
– …И клянусь помнить, Велегор, что даже когда Ярило скроется, его огонь не угаснет. Он здесь… – кулак к груди, – …и здесь. – Рука протянута к нему. – Наш узел – тот огонь, что не даст замерзнуть во тьме. Мы будем друг для друга пламенем, теплом и светом, пока не вернётся Весна!
Тишина.
Велегор заговорил – тихо, но каждая фраза падала, как камень в колодец:
– Заряна, дочь Леса… Принимаю клятву и даю свою. Клянусь быть твоей скалой в бурю. Клянусь вложить в руки твои силу, чтобы очаг не оскудевал. Клянусь чтить Дух твой. Клянусь быть отцом детям нашим, учить их мудрости корней. Клянусь беречь корни твоего рода. И клянусь… – Пауза. Его взгляд углубился. – …наш союз – семя. Семя, что бросим в мёртвую плоть Велеса-Столпа. От наших корней возродится Великое Древо. Пусть через сто зим. Но возродится. Твой огонь и моя стойкость дадут ему силу. Эту клятву даю перед Ярилой, Предками и Духами Светобора!
Велеглас положил руки поверх их рук и Нити.
– Узел завязан! Судьбы сплелись! Пусть союз будет крепок! Пусть дети ваши умножат род Дивьих Людей! Пусть их шаги укрепят тропы! Пусть их руки посадят новые рощи!
Его горящие глаза обвели толпу.
– От этого узла – возрождение! Древо пало, но жизнь прорастёт! Берегите очаг! Берегите семя жизни! Ибо долгая ночь может нагрянуть внезапно, и лишь крепкие корни и жаркие сердца переживут её!
Крики, смех, рёв рогов. Люди бросились поздравлять. Заряна и Велегор стояли связанные – она со слезами на глазах, он – с глубоким, немым удовлетворением. Нить держала.
Эллина схватила руку Ярона. Прижалась к нему.
– Видел? Чудо! И… мы тоже так сможем! – Горячее дыхание коснулось его уха. – Когда-нибудь. У Камня. Я буду твоей невестой. Навсегда. Я знаю!
Шепнула – как клятву.
Ярон вдруг понял: он любил. Эту дикую, рыжую Лину – до дрожи, до боли, до самого дна.
Он сжал её руку. Его взгляд сказал без слов:
«Когда-нибудь. Навсегда».
Гуляния длились весь день: костёр, мёд, мясо, песни, пляски. Ярон и Эллина были неразлучны – смеялись, кружились в танце, плечо к плечу. Ярон ловил взгляд Бережны из тени – лицо её оставалось непроницаемым, но без осуждения.
Ярило катилось к закату, заливая лес медным и багряным. Радость гремела, как барабан, – оглушительная, всепоглощающая.
Ярон, обняв Лину, вдруг замер. Его слух – острый, как у зверя, – уловил нечто под криками и музыкой. Оттуда, из синеющих сумерек чащи, донёсся протяжный, ледяной вой.Не волчий.Не медвежий.Нечеловечески тоскливый.Вой Тени.Тот самый.
Эллина подняла на него глаза:
– Что, Яра?
Он тряхнул головой, крепче прижал её к себе:
– Так… показалось. Пляши, Лина. Просто пляши.
Но в душе – кричала тревога. Глухая, неведомая, древняя. Еще секунду назад он был счастлив, вспоминая, как две недели назад в Родограде стрелял в яблоко на ее голове. Лина сияла от гордости, а он… он чувствовал ледяной ужас. Один неверный шаг, дуновение ветра, дрожь в руке – и его «Гончий шепот» пробил бы не фрукт, а лоб самой дорогой ему девушки. А та будущая княжна Милава смотрела на него и Лину с вызовом, не понимая, что это не игра. Что это – жизнь и смерть. Её мать, кричала: «Не пущу. Не дай Бог промахнётся!», но Лина… Лина смеялась, даже когда яблоко взорвалось брызгами от удара стрелы – и смеялась не от страха, а зная наверняка: он не подведёт. Сейчас, обнимая Лину, он снова чувствовал ту же сковывающую ответственность. Только теперь ставкой была не одна ее жизнь, а все их будущее. Пир света бушевал вокруг. А длинные тени уже подкрадывались. Их глашатаем был тот вой.
* * *
В Духах Опушки, в нескольких верстах от Вележичей, в глиняной избе с низким порогом и дымом, сочившимся сквозь солому крыши, Орина – мать Эллины – стояла у очага. Её руки, привыкшие к глине и весу кувшинов, теперь сжимались в кулаки на фартуке, испачканном землёй. В печи плясал огонь, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые копотью и резными оберегами от сглаза.
Она смотрела в пламя – не видела дров. Видела лишь отсветы тревожных мыслей: дочь, празднующая свадьбу в чужой деревне… далеко… одна.
Вдруг язык пламени вытянулся – по краям почернел. И в его глубине, вместо отблесков, Орина увидела отражение.
Не своё.
Не избы.
Она увидела Велесов Столп – не мёртвый пень, а величественное Древо в полном цвету, окутанное светом.
И с грохотом, сотрясающим саму землю, оно начало падать.
Ветви ломались с треском.
Корни вырывались из почвы.
На месте Древа осталась только трещина – и из неё ползла холодная, живая тьма.
– Они идут… – вырвалось у Орины хриплым шёпотом, будто предсмертный вздох.
И в тот же миг – будто земля дрогнула – с полок одна за другой начали съезжать глиняные кувшины, чаши, горшки. Сначала тихо – скрип, шорох. Потом – грохот. Первый кувшин рухнул на пол – разлетелся на осколки.За ним – второй. Третий. Четвёртый покатился, как живой, и разбился у самых ног Орины. Осколки разлетелись во все стороны – острые, как предупреждение. Словно сам дом кричал: «Спасайся! Беги!»
В её сознании всплыли старые, почти забытые сказания – шептанные старухами у костра:
о Нави – зверолюдях, рождённых из теней и злобы;
о шамане Чернокоре, чьё сердце заменила чёрная яшма;
о том, как тридцать зим назад его изгнали за попытку осквернить Велесов Столп.
Их не видели с тех пор. Их считали погибшими в болотах.
Огонь во тьме был их знамением.
– Свадьба… – прошептала она, глаза расширены от ужаса. – Свадьба превратится в огонь… не праздничный – пожирающий…
И тут – образ дочери.
Рыжие волосы.
Блестящие глаза.
Смех, как колокольчик в утреннем лесу.
Мысль о том, что это зло – древняя, жгучая ненависть – может коснуться Лины, разбила её сдерживаемую волю.
– ДОЧЬ МОЯ, ЛИНА! – вырвался из её груди пронзительный, леденящий крик – полный такой материнской паники, такого предчувствия беды, что даже псы у ворот взвыли в ответ. Соседи, услышавшие этот крик сквозь стены, почувствовали, как кровь стынет в жилах.
Огонь в печи в тот же миг погас.
Остался только удушливый запах гари.
И тьма.
* * *
– Пожар! – тревожно донеслось издалека.
– Пожар! – крик усилился, разорвав веселье пира на части.
Глава 2: Камни знаний и тени Плахи
Лето 299. Месяц Грозень. (за пол года до открытия)
Ветер с моря Седых Грив яростно бил в щели древней башни «Путеводная нить», что вцепилась в чёрные скалы мыса Вороньего Крива, словно рука утопающего – за край света. Проржавевшие железные ставни скрипели под напором бури, а солёные брызги оставляли белёсые разводы на потрескавшихся стенах. Когда-то её огонь вёл корабли сквозь туманы и шторма. Маяк для заблудших. Надежда в ночи. Но с тех пор, как море отступило, обнажив илистое дно бывшего залива, а механизмы маяка пришли в негодность, свет погас. Теперь башню освещает не пламя, а тусклый свет свечей и отблеск небесного ока. Здесь, в этой каменной раковине, среди пыли веков и шёпота приливов, поселился Светозар Радогостович – восемнадцатилетний звездочёт. Он ищет путь сквозь иную тьму – сквозь бездну звёзд, где прячется тень Плахи.