Василий Шарапов – Обновлённая память (страница 5)
В зале на минуту наступила абсолютная тишина. После неожиданного ступора несколько зрителей повернули головы к запасному выходу.
По побледневшему лицу Афанасия текли слёзы, а сомкнутые в замок руки мелко подрагивали.
– Так ведь это же нашего председателя сынок! Глянь, как похож – и уши, и нос, и поёт, и играет как – заслушаешься!.. Ну, ты и дура, Матрёна, – нагуляла Марья, нагуляла! А мы-то, бабы уши растопырили! Срам-то какой! Бабёнку ославили почём зря!
Расходились зрители по домам молча, стараясь не глядеть на председателя. Да ему сейчас уже было всё равно. Главное достигнуто – амнистирована Марьюшка!..
***
Художник Елена Вилкова. Забытая песня
Выйдя из клуба на свежий воздух, наши герои опустились на сохранившуюся у крыльца скамейку.
– Дай, сынок, закурить.
– Ты ж не куришь, батя.
– Да я так, просто пыхну пару раз…
– Да… История, – тихо сказал Виктор, бережно похлопав отца по плечу.
– Давно собирался рассказать тебе об этом. Вот – время пришло.
– И ты простил их? – сын пристально посмотрел на отца.
– Понимаешь, Витя, тяжко мне было носить этот груз. Вот ты тогда мне здорово помог… А ещё горше быть в злобе: разъедает эта зараза изнутри, покоя душе не даёт. А когда находишь в себе силы к прощению – вроде как очищаешься. Легче дышится, и спишь крепче. Не каждому дано, а мне вот повезло… – Афанасий задумался на мгновение, затем, встретившись взглядом с сыном, с грустной улыбкой произнёс:
– В дорогу мне потихоньку собираться надо – к маме нашей. А встречаться с ней там нужно просветлённым, с чистою душой. Так-то, дорогой мой флибустьер!
Подойдя к мотоциклу, вынул из коляски свой саквояж.
– Я тут обещал дружку своему старинному печку подшаманить. Пару-тройку дней здесь побуду, потом автобусом – домой. Провожать меня не надо: он тут рядом живёт. А ты давай садись на этого коня и через Зею мчись к себе… Тебе же завтра на работу?
Крепко обнявшись в последний раз, отец перекрестил сына.
– С Богом!
26 ноября 2023г.
НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТИК РОДОВОЙ
Малая повесть
Зима тысяча девятьсот пятьдесят пятого года выдалась суровая, она трещала не отпускающей стужей. Морозы стояли крепкими… Земля повсюду зияла глубокими, неприкрытыми снегом, трещинами. Измождённые жутким холодом и бескормицей косули, тетерева-косачи, рябчики, забыв природный страх, жались к людским домам в надежде получить мало-мальскую поживку, чтобы не сгинуть от голода. Но не всем диким несчастным животным и птицам выпала удачи остаться живыми. То там, то тут, вдоль пыльных троп обнаруживались окоченевшие козьи трупы и размётанные птичьи перья. В долгие ночи улицу вдоль большой реки нередко оглашал высокий волнообразный вой шакала, обнаружившего падшую косулю. И тут же возникал хор стаи, дававшей согласие на желанное «застолье». На жителей набережной улицы, стоявшей особняком, этот часто повторяющийся шакалий шабаш, сопровождающийся неистовым воем, да ещё и при полной луне наводил страх и бессонницу.
А утром по темноте, в сторону нового посёлка лесозаготовителей в сопровождении двух вооружённых взрослых мужчин отправлялась группа школьников. Километровый путь до школы пролегал через широкую с высоким кочкарником марь.
Небольшая стая рыжих остромордых зверей в отдалении семенила за группой ребятишек, ограждённой коптящими солярными факелами. Огня шакалы боялись, побаивались и присутствия взрослых с ружьями. Это заставляло хищников держаться на расстоянии. Вскоре они, потеряв интерес к людям, растворялись в морозном тумане…
Начало же марта выдалось щедрым на снегопады. Падал и падал снег, много насыпало… С его обилием и началась жизнь нашего героя, столь же обильная на события и перипетии…
Художник Тимошкин Евгений
Не жилец!
В маленьком щитовом домике шофёра Антона Коренева с утра начался переполох. У Антонины, жены Антона, внезапно начались роды. Не по сроку.
Елена Михайловна, свекровь роженицы, уложила невестку в свежую постель на широких деревянных нарах, поставила на горячую спозаранку печку бак с водой. Укутав в отцовский тулуп возбуждённых внуков—погодок, Таню и Толю (шести и пяти лет), вывела из дому и усадила на лавку, под навес у летней дворовой печурки, сама же бросилась за помощью к бабке—повитухе, жившей в конце короткой улицы. Не прошло и пятнадцати минут, как свекровь и маленькая повитуха колобком вкатились в Антонов дом.
Ребятишки, прижавшись друг к другу, раскачиваясь из стороны в сторону, болтали ногами и смотрели на широкую реку, скованную мощным льдом. Лохматые крупные снежинки, бесшумно кружась, опускались на стылую голую землю, укрывая её лёгким покрывалом. Снегопад усиливался. Таня и Толя, выглядывая из-под навеса, ловили ртом мягкие холодные пушинки. Они хихикали, когда снежинки попадая на веснушчатые носы, мгновенно таяли…
– У вас родился братик! – подошедшая сзади баба Лена обняла детей и поцеловала их в разрумяненные щёки.
– Баба! Баба! А посмотреть можно? – в один голос радостно вскрикнули ребятишки.
– Конечно, можно! – обняв детей, бабушка повела их в дом.
На пороге предупредила.
– В доме не шуметь: мама устала, и маленький может испугаться. Договорились?
– Дааа, – шёпотом выдавили из себя Таня и Толя.
Убранство дома было весьма скромно. Нары, наскоро сколоченные Антоном, предназначались для всей семьи, кроме бабушки. Место ей было отведено в зашторенном углу за печкой. У входной двери, рядом с вешалкой под одежду, располагался рукомойник с ведром. Тут же висело вафельное полотенце. Справа у окна стоял стол, покрытый синей клеёнкой, на подоконнике – керосиновая лампа с закопчённым стеклом. Пара табуреток и длинная лавка.
В доме было натоплено. Антонина полулежала в высоких подушках с младенцем, туго укутанным во фланелевую пелёнку. Увидев на пороге детей, провела языком по шершавым сухим губам. Улыбнулась.
– Ну, вот, принимайте пополнение, – тихо произнесла мать, обращаясь к детям. Усталые голубые глаза повлажнели, – Идите сюда, с братиком познакомьтесь.
Подойдя к нарам, Таня и Толя уставились на нового члена семьи.
Непропорциональное большеголовое тельце вызвало у детей удивление на грани испуга. Тёмно-красное морщинистое лицо было покрыто густым пушком.
– Мама, а можно мне… подержать его в руках? – нерешительно попросила Таня.
– Можно, – улыбнувшись, ответила Антонина, – Но только не урони.
Таня посмотрела внимательно на малыша, улыбнулась, обведя искрящимся взглядом маму, бабушку и стоявшего рядом сопящего в нетерпении Толю.
– А он красивый! – тихо захихикала.
– Дай мне братика! – подал голос Толя и решительно потянул свёрток себе.
– Да вы сдурели что ли?! – вскрикнула Антонина и резко вскочила с нар, перехватив из рук детей малыша, – Чуть не уронили! А ну, марш на улицу!
На веранде раздался грохот. Дверь открылась, и на пороге объявился с головы до ног заснеженный пьяненький Антон.
– Ну, и где мой сынуля? – с порога радостно забаритонил отец, окружённый старшими детьми. Хотел было ринуться к жене, но был решительно остановлен матерью.
– Так! Ребятишки, обметите батю веником!
– ТОнюшка, а я тебе подарок справил! – пытаясь отмахнуться от веника, полез за пазуху полушубка, – Щас найду… Да где же он? Нету…
Сняв полушубок, потряс его. Хмыкнул, почесав затылок. Скинув валенки, пошарил в них рукой. И там нет! Расстегнув молнию зимнего комбинезона, засунул руку в одну штанину. И там нету!.. Сидя на табурете, надул щёки, соображая и опасаясь совать руку во вторую штанину: вдруг и там ничего не окажется. Но всё-таки решился… Широкая довольная улыбка расплылась по покрасневшей от волнения физиономии.
– Лежит и молчит. В прятки решил со мной поиграть? – Антон громко рассмеялся и, запихав в рот найденный свёрток, с радостным мычанием пошагал на карачках к жене. Это тебя, дорогая! Разворачивай!
– Артист! – с лёгкой укоризной покачала головой Антонина, слегка шлёпнула с улыбкой по загривку мужа и развернула свёрток. Там оказался отрез китайского крепдешина голубого поля с белыми цветами. Улыбнулась и чмокнула в небритую щёку цветущего от счастья Антона.
Сидя на полу, отец смотрел на малыша. По щекам текли слёзы. Попытался поцеловать сынка, но был остановлен Антониной.
– Тоша, не надо! от тебя перегаром прёт, задохнётся пацан.
– А он на меня похож. Нос, вроде, мой – лопаткой…
– На тебя, на тебя! Не сомневайся, – с улыбкой тихо произнесла Тоня, – Иди переодевайся, умывайся и за стол. Получку-то хоть донёс?
– Да вот она, в целости почти и сохранности, – Антон вытащил из внутреннего кармана комбинезона увесистую денежную пачку и положил рядом с маленьким сынишкой…
Младенцу определили место в оцинкованной ванне рядом с печкой, укутали плотным одеяльцем и накрытым тюлем. Получилось вроде инкубатора для недоношенных.
…Тревожно было на сердце у Антонины. Уж которую ночь не смыкала глаз, прижимая к груди малыша. Питался тот плохо. Постанывал еле слышно, не открывая глазок. Не плакал. Не изворачивался. Угасал малец… А мать плакала…
Не хотела рожать Антонина третьего. Ой, как не хотела!
Первая жена Антона словно с цепи сорвалась.
Когда Антонина была уже на шестом месяце беременности, из Хабаровска, где проживала прежняя кореневская жена с сыном, отцом которого являлся Антон, пришло страшное по содержанию письмо – с проклятиями в адрес Антонины, детей и свекрови.