Василий Шарапов – Обновлённая память (страница 6)

Если бы она, Антонина, знала, чем обернётся сватовство Коренева, никогда бы не дала согласие на брак, когда тот после долгого отсутствия вновь объявился в родной деревне.

Недолго ходил в «городских» Антон Коренев. Узнав из письма, что её сын женился на хабаровчанке, Елена Михайловна вскоре появилась на пороге квартиры, где стал проживать её любимый Антоша с какой-то городской «фифочкой».

В течении месяца она умудрилась настроить против себя Клавдию, жену Антона. Та долго терпела придирки матери мужа, её постоянное недовольство городским шумом, большим людским скоплением и прочими благами городской жизни. А заглядывания в кастрюли и указания, что ей готовить Антоше, довели молодую, будучи на сносях, женщину до исступления, и она выставила мужа и несостоявшуюся свекровь за дверь с пожеланием жить – не тужить в своей дремучей деревне. Антон повёл себя телком на привязи: ни слова не сказал в защиту молодой жены. Струсил, боясь материнского гнева. Да и перспектива стать городским не особо радовала его, деревенского мужика, – простора мало!

Вот и сейчас, после требования жены (которой нельзя было волноваться) припечатать Клавдию крепким словцом, чтобы та не распускала поганый язык и оставила их в покое, Коренев соскочил с нар, прихватил с подоконника пачку папирос, впрыгнул в валенки, накинул на плечи фуфайку и выпорхнул на крыльцо.

Сидел на табуретке, тупо уставившись в кромешную тьму, скрипел зубами, пыхтя папироской. Он тосковал по сынишке, которого ни разу не видел от рождения. Да и Клавдия не была на задворках его памяти. Любил он её по-прежнему, до мурашек любил!

А то, что так скоро решил женился на Антонине – попробовал клин клином вышибить!

Женское чутьё не подводит. Антонина видела и чувствовала старания мужа создать крепкую семью, чтоб жилось в любви и согласии, изо всех сил и сама старалась вытащить Антона из трясины мучительных дум о прежней неудачной женитьбе. Да не получалось как-то.

Этими тревожными мыслями Антонина поделилась со своей старшей сестрой Александрой, проживавшей в соседнем районе, на большой узловой железнодорожной станции. Та и узнала из письма, что у Кореневых не всё гладко. Приехала вскоре, чтоб поддержать младшую.

…Было далеко за полночь. Антон был в рейсе. Елена Михайловна и старшие дети крепко спали. Антонина подошла к столу и присела на краешек табуретки напротив сестры. Александра была на пять лет старше Тони. Похожа она была на Нонну Мордюкову и ликом, и фигурой. Да и поведением схожа была со многими мордюковскими героинями: такая же волевая, бескомпромиссная, страстная.

– Да, сестричка, не знаю даже с чего начать, – скрестив руки под грудью, склонив голову к плечу и прищурившись, протянула старшая сестра. Пристально, не мигая, посмотрела на Тоню.

– Не любишь ты его, Тонька. Не любишь… И детей без любви родила. И третьего, – кивнув головой на округлившийся сестрин живот, резанула, как серпом по горлу, – Готова выплясать до сроку.

– Кого любила, того в войну убило, – уперев взгляд в тёмное окно тихо произнесла Антонина.

– Бревно ты бесчувственное, а не баба. Мужикам нужно отдаваться на полную катушку, со страстью. Тогда и дети рождаются желанными и любимыми. А у вас что? Каждый сам по себе. А Танька с Толькой?.. Если бы не твоя свекровь, были бы они сиротами при живых родителях… Ты хотела слышать правду? Я тебе ответила.

Последние слова Александры болью отозвались в сердце Тони. Скомкав побелевшими пальцами край клеёнки и резко повернув голову к старшей сестре, со злом прошипела:

– Ты у нас зато ой, какая страстная! Вон аж «выставку» распёрло – того и гляди, кофтёнка треснет, и пуговицы разлетятся!

От неожиданной сестриной прыти Александра начала хватать ртом воздух, не зная, что ответить.

– А ты…, а ты…, сама не ам и другой не дам! Мужик красивый. Работящий. Руки-ноги целы. Живи и радуйся! А ты выкобениваешься! – Александра отвернулась от Тони и с горечью, чуть не плача, выдохнула. – Да если бы твой Антон тогда, до войны ещё, хоть бровью повёл, я бы, не раздумывая, с великой радостью нарожала ему кучу детей.

– А вот это нюхала? – Александра увидела перед носом Тонькин кукиш. Нагнувшись над сидящей сестрой, Антонина больно вцепилась в щёки Александры.

– Знаешь, Шурка, я не посмотрю, что ты старшая! Да, я собака на сене. Но за своё счастье буду биться в кровь! Он мой и я смогу тебе все волосы выдрать, если посмеешь тронуть Антона! У тебя есть свой, «полушпалок» культяпый, вот с ним и «стругай» со страстью футбольную команду!

– Какая ж ты жестокая! – уронив голову на руки, всхлипывая и размазывая по столу слёзы, прерывисто говорила Шура. – Да, мне очень нравился Антон, но не я ему. А как перед войной его забрали в армию, я с обиды и вышло за то, что осталось. Да, мой Лёнька – метр с кепкой… Не красавец, как твой… Но он добрый. А то, что ему румын под Севастополем руку отстрелил, так… зачем ты так, сестрёнка? Он же её не специально подставил!..

Шура плакала. Тихо, чтоб никого не разбудить. Тоня со своей табуреткой придвинулась к Александре, обняла её и расцеловала в мокрые щёки.

– Прости меня, Шурочка, дуру бестолковую. Ты моя самая любимая сестрёнка!.. Давай с тобой попьём чайку и ляжем спать… Ты завтра уезжаешь?

– Да. Мой-то один там. Наверно, голодом сидит. Печку протопить – протОпит, а вот сварить – даже и не знаю…

На следующее утро Александра уехала домой…

…Антон по-прежнему надолго уезжал в дальние рейсы. Надо было кормить семью. Часть зарплаты «улетала» в Хабаровск. Деваться некуда. Домой возвращался усталым, но не с пустыми руками. То смесь белковую для маленького раздобудет, то для жены яблок прикупит, а для Толи и Тани – банки с абрикосовым компотом.

Часто семейство Кореневых посещала медсестра.

Разворачивая малыша, скорбно сдвигала брови при виде полуживого существа, и на немой вопрос устремлённых на неё тревожных глаз матери неопределённо со вздохом пожимала плечами: нужно ко всему быть готовым.

А за окном уж который день бушевала метель, с завыванием и хлёстким плотным снегом. Старалась природа-матушка оправдаться за бесснежье лютой зимы.

В воскресенье после девятого дня от рождения малыша порог дома Кореневых вновь переступила Александра. Шумно появилась, нарушив печальную атмосферу дома. Следом за Александрой в дом тихонько вошла светловолосая женщина с тонкими, испещрёнными мелкими морщинками чертами лица. Переселенка из Латвии – Нина Юрьевна Лейтер. Её родители с детьми ещё в начале века приехали осваивать дальневосточные земли, да и обрусели. Всей большой семьёй приняли православие.

Баба Лена, тревожась за маленького и слабенького внука, попросила латышку быть крёстной матерью. Нина Юрьевна вначале отказывалась, боялась, что ребёнок не выживет. И ей, крёстной, придётся нести ответ перед родителями, но потом всё-таки с трудом дала согласие на обряд.

Расцеловав младшую сестру и все остальное семейство, сидевшее у стола в безмолвии, Александра, сбросив с головы на плечи шаль, подошла к ванне с ребёнком и откинула тюль.

Все присутствовавшие застыли в ожидании, что скажет родственница. Звенящая тишина внутри дома нарушалась биением наружных ставней окна под неутихающим снеговоротом. Распрямившись, Александра приподняла широкие брови, обведя медленным взглядом людей, поиграла губами, глубоко с задержкой вздохнула и, махнув рукой, отчеканила: «Не жилец!»

Истошный крик, переходящий в протяжный, как по покойнику, вой вырвался из груди Антонины. Началось шумное движение внутри дома. Антон, стукнув кулаком по столу, уронил голову на грудь. Дети с визгом бросились к матери.

И вдруг, о чудо! из глубины ванны, заглушая вопли полубезумной матери, раздался звонкий крик мальчишки!

Ветер внезапно стих, и через плотную завесу свинцовых туч, стремительно прорвались лучи вожделенного солнышка!..

На сороковой день со дня появления на свет в чистеньком домике Нины Юрьевны состоялось крещение сынишки Антона и Антонины. Под образами стояла небольшая деревянная купель с тремя зажжёнными восковыми свечами, установленными в прикреплённые к купели подсвечники. Антонина была в крепдешиновом платье. Голову, плечи и грудь покрывал большой белый платок с кистями. На руках у отца мирно посапывал малыш, усердно чмокая пустышку. Личико разгладилось от морщин, округлилось и стало розовеньким. Да и весь он значительно прибавил в весе и размере.

Распеленав ребёнка, Нина Юрьевна подвела Антона с малышом к купели, наполнила ковш с освящённой водицей.

«Крещается раб Божий Михаил во Имя Отца, – крёстная берёт в руки кропило, окунает его в ковш и окропляет малыша, – Аминь. И Сына, – второе окропление, – Аминь. И Святаго Духа, – И в третий раз кропило касается ребёнка, – Аминь.

Обтерев влажное тело мягким полотенцем, мать пеленает Мишу в байковую пелёнку.

Теплый и солнечный апрель завершал свой земной путь, уступая дорогу спешащему маю. Природа ликовала! Счастливые и спокойные родители в сопровождении Елены Михайловны, Тани и Толи, обходя журчащие ручейки, спешили к своему дому. Предстояло ещё одно приятное событие – переселение в добротный из бруса дом на новую улицу в посёлке…

Один дома

Минул год, как большое семейство Кореневых перебралось в новое жилище. Супруги всё свободное время с упорством обустраивали дом и усадьбу. В двухстах метрах от дома Антон раскорчёвывал большой участок под второй огород. Спилив вековой сосняк, закладывал в пеньковые ямы с обнажёнными мощными корнями пожоги, затем, вооружившись ломами и топорами, вместе с Антониной расчищал метр за метром землю. Одолевал гнус и жара, но, несмотря на усталость, дело спорилось. В короткие минуты отдыха после перекуса, обнявшись, затягивали полюбившуюся из «Кубанских казаков» – «Каким ты был, таким ты и остался», смеялись, шлёпали друг друга ветками, отгоняя назойливое кровожадное комарьё. Потом вновь впрягались. А к осени, поставив в борозду пару лошадей с колёсным плугом, Антон и Антонина сделали первую в зиму вспашку, вывернув остатки корней и кочек. Тоня правила лошадками, а Антон упирался в плуг.