Василий Шарапов – Листая жизни страницы (страница 45)
Пробыл в Ленинграде больше недели. Возвращался в Минск с противоречивыми чувствами. С одной стороны, был рад, что позаимствовал богатейший опыт. С другой стороны, стало обидно за свой город. То, раньше казалось вполне приемлемым, теперь, на фоне Ленинграда, выглядело убогим. Особенно жилищно-коммунальное хозяйство. Уборка улиц фактически не проводилась. Во всем городе насчитывалось около 30 вооруженных метлами дворников, которые подметали проспект Сталина от улицы Свердлова до Круглой площади. За порядком на всей остальной территории следили предприятия и организации. К чему это приводило, я уже рассказывал. Точно так же не было ни жилищного, ни дорожного управлений. Большая часть жилья находилось на балансе ведомств. За ремонт дорог тоже отвечали предприятия. В общем, все было организовано на местечковый лад.
По возвращении в Минск я написал докладную записку, в которой изложил программу кардинального переустройства системы городского хозяйства. В ней шла речь о передаче горисполкому всех функций по развитию и управлению городом, для чего необходимо было создать целый ряд управлений и проектный институт.
Если не вдаваться в детали, которые, вряд ли, читателю интересны, в результате осуществления моих предложении Минск превратился бы своего рода мини-государство со всей необходимой инфраструктурой - эдакий демократический анклав в центре забюрократизированной территории. Отправил ее в два адреса - в ЦК КПБ и Совет Министров БССР и стал ждать, предвидя, что реакция будет неоднозначной.
Первым откликнулся на мою записку председатель Госплана БССР Сергей Николаевич Малинин. Возглавил это ведомство он относительны недавно, в августе 1953 года. До того работал директором Института экономики, заведующим планово-финансово-торговым отделом ЦК КПБ.
- Василий Иванович, насколько я понял ваш замысел, вы предлагаете административную революцию. Хвалю. Смело! По-новаторски! Все поставленные вами вопросы абсолютно оправданны. По сути, и возразить-то нечего. Но, батенька, где же взять на все это деньги?! Бюджет не безразмерный. Давайте решать проблемы поэтапно.
Понимая, что решающее слово не за Госпланом, я спорить не стал. Поэтапно - так поэтапно. Все равно ведь плетью обуха не перешибешь! Председатель Государственного комитета Совета Министров БССР по делам архитектуры и строительства Владимир Король отнесся к моими предложениям более по-деловому. Поддержал идею создания института «Минскпроект», помог разработать его структуру. И даже поделился кадрами.
Главные баталии произошли чуть позже в Совете Министров БССР, у Каменского, при обсуждении вопроса о создании, по примеру ленинградцев, подрядной строительной организации. Выслушав мой доклад, министр строительства БССР Иван Жижель сразу встал на дыбы:
- Владимир Георгиевич, это же какая-то партизанщина! Децентрализация строительной отрасли негативно скажется на темпе и качестве работ.
Каменский прервал его:
- Иван Матвеевич, вопрос о том, создавать или не создавать «Минскстрой», уже не стоит. В условиях бурного роста города без такой организации не обойтись. Об этом красноречиво говорит опыт ленинградцев. А чтобы ты не думал, что Минск выпадает из твоего поля зрения, начальник «Минскстроя» будет в ранге заместителя министра. Считаю, такое взаимодействие полезным.
Жижель сопротивлялся недолго. Неохотно, но подписал приказ о создании «Минскстроя» на базе домостроительных комбинатов, включив в его состав тресты № 1, № 4, № 18, № 35 и трест квартальной застройки вместе с их производственными базами и подсобными предприятиями. Начальником Главка был назначен один из заместителей министра А. А. Борщ.
Без особых споров решился и вопрос о создании в составе Мингорисполкома Отдела капитального строительства. А вот мое предложение об организации городского Управления жилищно-коммунального хозяйства по финансовым соображениям перенесли на более отдаленный срок.
Это была победа. Теперь у горисполкома появилась возможность решать актуальные городские проблемы в комплексе, не ходя ни к кому на поклон, не согласовывая все до мелочей…
Пробивая в жизнь ленинградский опыт, я старался следить за тем, что происходит на XX съезде КПСС, проходившем 14 - 25 февраля 1956 года в Москве. Помнил, что Смирнов возлагал на него большие надежды. Судя по отчетам, которые публиковались в центральной печати, на партийном форуме царило полное единодушие. Собственно, по-иному и быть не могло. Если за кремлевскими стенами и случались какие-либо разногласия, они держались в глубокой тайне. Страна жила под лозунгом «Народ и партия едины», он много лет украшал крышу бывшего музея истории Великой Отечественной войны в Минске.
У себя в горисполкоме мы живо обсуждали Директивы по 6-му пятилетнему плану развития народного хозяйства, примерили их к городу. Дело в том, что за прошедшие десять лет Минск вышел далеко за пределы тех границ, которые определялись Генеральным планом, население росло более быстрыми темпами. Это требовало внесения корректив в экономическое и социальное развитие города.
Сообщение о секретном докладе Хрущева произвело на всех - и партийных руководителей, и рядовых коммунистов - эффект неожиданно откуда-то взявшейся и взорвавшейся бомбы. 5 марта 1956 года письмо ЦК КПСС, с которым, по решению съезда, необходимо было ознакомить коммунистов, поступило в ЦК КПБ; первыми его прочли члены бюро и ответственные работники партийного аппарата, на следующий день первые секретари обкомов, председатели облисполкомов, главы районных комитетов партии и аппарат Совета Министров. Обсуждение в первичных партийных организациях продолжалось весь март и первую половину апреля. По указанию из Москвы мы должны были отслеживать реакцию коммунистов и сообщать о ней в ЦК КПСС.
Реагировали люди по-разному, общим было лишь недоумение: если сподвижники Сталина знали о злоупотреблениях властью ранее, почему не предпринимали меры воздействия на вождя, почему трусливо прятались в кремлевских «кустах», а теперь изображают себя чуть ли не героями. Поступали предложения о переименовании улиц, площадей, о замене названий газет, даже о выносе тела Сталина из Мавзолея. Фиксировались и агрессивные действия: кто-то сорвал портрет Сталина, кто-то разбил его бюст. В защиту Сталина высказывались немногие.
В марте и апреле 1956 в ЦК КПСС была направлена записка за подписью Первого секретаря ЦК КПБ Н. С. Патоличева «О ходе изучения решений и документов XX съезда в парторганизациях Белорусской ССР». Наряду с описанием общей обстановки, перечислялись наиболее типичные вопросы, которые задавали коммунисты:
Следует ли считать Сталина теоретиком марксизма-ленинизма и можно ли пользоваться его произведениями при проведении политзанятий?
Как быть с произведениями Сталина и его биографией, со всей другой литературой для школ и институтов?
Есть ли необходимость изучать произведения Сталина?
Как быть с лозунгами, где упоминается имя вождя?
Как расценивать последнюю работу Сталина «Экономические проблем социализма в СССР», которая считается как бы его завещанием?
Какова степень виновности Сталина в убийстве Кирова?
Сводится ли культ личности только к культу Сталина?
Мог ли ЦК КПСС пресечь культ Сталина в самом его зарождении?
Почему старые большевики-подпольщики не боялись царя, уходили в ссылки, но добились торжества пролетарской революции, а сейчас боялись Сталина, что привело к таким жутким делам?
Почему члены Политбюро не подсказывали Сталину о допускаемых им ошибках?
Почему о недостатках Сталина не говорили при его жизни?
Оставят ли тело Сталина в Мавзолее?
Почему на XX съезде КПСС были отданы почести Сталину, в то время, когда уже было известно о его ошибках?
Были ли решения ЦК и СНК о выселении народов или лично это делал Сталин?
Можно ли критиковать членов Президиума ЦК КПСС?
Присутствовали ли на съезде реабилитированные товарищи?
Знали ли о письмах Крупской и Ленина при жизни Сталина?
Жив ли Ежов и где он работает?
Что можно сказать о бывших руководителях нашей республики - Кнорине, Гикало, Червякове, Голодеде?
Как выглядит в этом свете, то есть в свете таких издевательств, бывший генеральный прокурор Вышинский?
Как отвечать на эти и подобные им вопросы, не знали ни в Минске, ни в Москве. Думаю, положи вопросник перед самим Хрущевым, и он вряд ли бы нашелся, что ответить - слишком поспешной и непродуманной была предпринятая им акция.
Я не сомневался: Хрущев о чем-то умалчивает, что-то скрывает. О том, он боялся, мне рассказал в 1953 году помощник Председателя Совета Министров Украины, фамилию его я, к сожалению, не запомнил. С ним мы отдыхали в Гаграх, в санатории «Украина». По его словам, сразу после смерти Сталина Хрущев несколько раз приезжал в Киев с большой московской командой и, что называется, с ножницами в руках, изучал в архивах секретные документы. И те, в которых содержались компрометирующие его факты, уничтожал, особенно, если они касались расстрельных дел.
Пытаясь свалить всю вину за репрессии на Сталина, Хрущев в своем докладе не мог, да и не хотел дать объективную оценку времени его правления. Думаю, решился на этот шаг он только потому, что боялся разоблачений в причастности к репрессиям. Ведь, кроме уничтоженных им, где-то могли быть и другие секретные документы. Кстати, об этом открыто сказал и Председатель КГБ СССР Юрий Андропов: «У Хрущева руки повыше локтя в крови, и, выступая на XX съезде, он меньше всего думал о стране и о народе, действуя по самой незамысловатой формуле: разоблачу Сталина - смою и свои грехи!». Это его высказывание приводит в своей статье «Диссидент союзного значения» (газета «Совершенно секретно», N 10, 1998 г.) высокопоставленный сотрудник КГБ Вячеслав Кеворков, лично слышавший его из уст своего шефа.