Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 67)

 В новостной ленте – очередной призыв (приказ? директива? пожелание?) президента: бандитов уничтожать жестко и систематически. Немного странно. Не так давно конституционный суд подтвердил право бандитов на жизнь. Какое бы жестокое и циничное преступление не было совершено, какие бы неопровержимые доказательства вины не были представлены, суд вынести смертный приговор не может. А вот без суда, без следствия, на глазок – не только можно, но и должно. Понятно, у войны свои правила, на поле боя процесс не устроишь. Смущает лишь то, что войны нет. То есть не то, чтобы смущает, наоборот, радует, зачем мне война? И кому нужна война? Просто хочется определенности: война есть или войны нет? Игры со словами я и сам люблю, но есть ситуации, когда эвфемизмы неуместны.

Как все-таки долговечны классики! "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины,– ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!" – эти слова учат (или, во всяком случае, заучивают) в школе, обрывая мысль на самом интересном месте, ибо далее следует: "Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома". Тургеневские слова актуальны сейчас ничуть не менее, нежели полтора века назад.

 Язык и в эвфемизмах проявляет суть: посчитайте, сколько грознорычащих букв "р" в одном-единственном слове "контртеррористическая".

 Я взял стремянку и полез на верхние полки моих книжных шкафов. Там, в вышине, на господствующих высотах дислоцированы Особо Важные Книги.

 Никого не издавали так много и не читали так мало, как Владимира Ильича Ленина. А напрасно. Напрасно издавали многомиллионными тиражами, напрасно не читали от корки до корки. Лучше меньше, да лучше. Изучать новейшую историю России без основательного знакомства с Лениным трудно, скорее, вообще невозможно. Ленин был и остается одной из крупнейших и наиболее загадочных фигур двадцатого века. Именно загадочных. Советские биографии Ильича, все эти бесчисленные тома ленинианы, немилосердно пропитанные мёдом и сахарным сиропом, дают картину поверхностную, схематичную и ущербную. Литераторы, историки на окладе – чем они занимались десятилетиями? Служили? Прислуживали? Соблюдали правила игры.

 Постсоветские биографии, напротив, пропитаны уксусом, горчицей и полынью (правила игры переменились), а всё равно поверхностны и схематичны. Но и тогда и сейчас было доступно главное – сам Ленин, его слово, его язык. Но в силу того, что ленинских произведений было очень уж много, глаз их не замечал, а мозг не осмысливал. Любой руководитель сколь-либо заметного калибра держал в своем кабинете собрание сочинений Владимира Ильича, либо красно-коричневое четвёртое издание, либо тёмно-синее пятое, так называемое "Полное Собрание Сочинений". Их я видел и у главного врача центральной районной больницы, и у директора сельской школы, и у председателя колхоза. А телевизор показывал и министерские кабинеты, и генсековские. На стене портрет Ильича, в шкафу – книги. Традиция, административный стандарт. Но эти книги пахли мёртво, как пахнут все книги, что нераскрытыми стоят десятилетия. А когда их раскрывать? Повседневной текучки, что у директора школы, что у главврача, а более всех у председателя колхоза столько, что не Ленина – Пикуля полистать некогда. Язык чётко фиксировал разницу между Пикулем и Лениным. "Я вчера до глубокой ночи читал "Нечистую силу" Пикуля, на три дня-то и дали по большому блату" – говорили в курилке. "Я в этом году обязуюсь изучить "Материализм и эмпириокритицизм" Владимира Ильича Ленина" – докладывал с экрана сознательно-показательный слушатель "Ленинского университета миллионов", рабочий или колхозник.

 Эх, граждан-товарищ-барин! Если открыть Ленина не по распоряжению начальства (сейчас и не сыщешь такого начальства), а просто из интереса, открыть и начать читать, то откроется такая бездна, куда "Нечистой силе"…

 Начинающим (и не очень) шахматистам опытные люди настоятельно рекомендуют разбирать партии Великих Чемпионов – Капабланки, Алехина, Ботвинника. Любому человеку, так или иначе затронутому общественной жизнью, стоит читать и перечитывать Ленина, опять и опять. Чтобы не наступать на грабли, а лучше их, грабли, размещать на пути конкурентов, оппортунистов и ренегатов.

 Спектаторам-любителям, комментаторам жижу тоже не мешает быть в теме.

 И даже просто любознательным людям, всем, кто не хочет идти впотьмах, то и дело вступая сами знаете во что.

 Почему же тогда эти книги у меня на далёкой полке, к которой без стремянки не пробраться? А на всякий случай. Умный человек заметил: если ты вглядываешься в бездну, то и бездна вглядывается в тебя. И, верно, оттого-то главврачи и председатели колхоза предпочитали держать книги за стеклом книжного шкафа. Сила этих книг такова, что может изменить человека, подчинить его, поглотить целиком, разве что косточки останутся – для пьедестала. Особенно действует ленинское слово на человека слабого, внушаемого, доверчивого. Как тяжкий груз, одному мускулы разовьет, другому – грыжу.

 Я-то крепкий, твердокаменный, неколебимый, но меры предосторожности принимаю.

(продолжение скоро будет)

Усмиритель Хаоса или Последний декрет Ильича — 2^{97}

Что за прелесть дебютные декреты Ленина! Кроткие, ясные, общепонятные! Петербург заполнен солдатами, ещё больше солдат в пригородах. Ждут их фронт, окопы, вши и смерть, отсюда нежелание воевать и желание послать подальше борцов за войну до победного конца во имя долга перед союзниками. И тут — "Декрет о мире". Лучшего декрета солдатам представить просто невозможно, и всякий, выступающий против большевиков, а, следовательно, и против декрета, ставит себя в положение самое неприятное. Воевать хочешь? Так сам и воюй, если что задолжал союзникам, а мы навоевались, хватит.

Сомнения колеблющихся призван разрешить "Декрет о земле". Она, земля-кормилица, передается крестьянам в вечное пользование. Потому следует спешить, а то поделят угодья без тебя, жди следующую вечность, чтобы исправить ошибку. И армия превратилась в толпу взбаламученных мужиков, спешащих домой, к делёжке земли.

Понятно, что декреты издавались от имени Совета Народных Комиссаров, но столь же понятно, что Ленин в то время и был Советом Народных Комиссаров.

Но я не о первых декретах. О последних.

Ленин — не гений разрушения, он не раздувает мировой пожар революции, напротив, достигнув главного — власти, Ильич стремится упорядочить стихию, загнать джинна в бутылку. Для построения государства необходим порядок, и Владимир Ильич стремится к порядку всегда и всюду. Хаос, партизанщина, самоуправство и анархия — враги государства, и, следовательно, с ними нужно бороться всеми возможными методами, порой и самыми жёсткими.

Тысяча девятьсот двадцать второй год. Жизнь понемногу налаживается. Гражданская война в прошлом — хорошо. Военный коммунизм стал призраком — очень хорошо. НЭП ежечасно и ежеминутно порождал нэпманов, а с нэпманами возвращались ситный хлеб и гурьевская каша — пока понемногу, но погодите года три-четыре, увидите.

Но четырех лет у Ленина не было. Не было и трёх. Болезнь, что долгие годы кружила неподалеку, подступала вплотную. Ещё в предвоенном тринадцатом году Ленин пишет Горькому, одному из немногих людей, перед которыми Ильич снимал маску твердокаменного лидера-большевика: "У меня невзгоды… нервы малость шалят…"

Сейчас о Ленине пишут всякое, но никто покамест не называл его ипохондриком и нытиком, напротив, по мере возможности он скрывал недуги: вождь не имеет права болеть.

Но они, недуги, переросли пределы скрываемого. Дикие головные боли, расслабленность членов, онемение языка посещали его все чаще и чаще, а уходили неохотно, оглядываясь: "Мы вернемся… Ужо…". Ленин помнил последние годы отца — и делал выводы. Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Следовательно, можно было предположить, что тысяча девятьсот двадцать четвертый год станет для Ленина рубежным.

Покуда и мозг, и руки, и речь ещё повинуются, Ленин спешит. Война кончилась, что будет определять повседневную жизнь обывателей в мирное время? Уголовный кодекс. Именно он есть преграда разгулу хаоса. Борьба с хаосом предстоит беспощадная. И Ленин последние дни относительно здоровой жизни посвящает усовершенствованию УК, расширению статей, предусматривающих смертную казнь. В пряники Владимир Ильич верил слабо, пряники лишь подпитывают разгул толпы. Иное дело арест, петля или пуля. За что только не следовало казнить граждан России! За заключение убыточных сделок, за самовольное возвращение из-за границы, за дезертирство и т. д. и т. п. Откроем сорок пятый том ПСС:

т. Курский!

По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу). См. с. 1 внизу ко всем видам деятельности меньшевиков, с-р. и т. п.;

найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и её борьбой с нами (подкупом печати и агентов, подготовкой войны и т. п.). Прошу спешно вернуть с Вашим отзывом.

15/V. Ленин

Спустя два дня спешное добавление:

17. V. 1922.

т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса. Набросок черновой, который, конечно, нуждается во всяческой отделке и переделке. Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.