Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 68)
Следует помнить, что написано это в мирное время, после разгрома контрреволюции на всех фронтах.
Смертную казнь как противовес хаосу изобрел не Ленин, какое. Вздохи и слёзы о России, "которую мы потеряли", не должны заслонять действительность. Потерянная Россия за прянично-сусальным фасадом скрывала кровь и насилие. Если в 1908 году число казнённых во Франции равнялось шести, в Великобритании — тринадцати, в Австрии и вовсе за целый год никого не казнили, то в Российской империи число казненных вышло четырехзначным. Не был Николай Второй ни мягким, ни добрым, ни заботливым, ни снисходительным, ни беспечным. Революционеров ненавидел люто, за сочувствие к революции вешал и стрелял, стрелял и вешал. Да, не сам, а руками верноподданных, но разве в этом дело?
Ленин работал теми приёмами, которые ему дало общество — и продолжал то, что было начато до него.
Столыпин требовал двадцати лет развязанных рук, после чего миру явится Великая Россия. Ленин, а затем и Сталин воплотили мечты Столыпина в жизнь. Методы, возможно, и не совпадали полностью, — а, быть может, и совпадали? Подавление политических свобод, форсированная индустриализация, модернизация деревни, и в результате к тысяча девятьсот сороковому году Россия — сверхдержава. Жесточайшее испытание второй мировой войной она выдержала, в отличие от извечных соперников. Германия и Австро-Венгрия раздроблены, Великобритания трещит по швам, в сравнении с ними СССР — великан, о чем, собственно, Столыпин и мечтал. А воскресная курица на крестьянском столе — дайте время, дойдет и до неё (и ведь дошло!).
Потому считать Ленина этаким выдающимся из общего ряда поклонником террора вряд ли уместно. В те годы ставку на террор делали все, Ленин лишь срывал словесные завесы с сути. Разумеется, своё слово сказала и болезнь, приведшая к акцентуации личности.
Карать хотелось всех и вся:
Далее из другой оперы, но тоже любопытно:
Неаккуратность, необязательность, разгильдяйство доводили Ленина до бешенства. Каждое поручение приходилось контролировать и перепроверять, расстрелянные же работали ещё хуже нерастрелянных, вернее, совсем не работали. Это требование расстрелов и арестов за малейшую провинность начинало утомлять даже ближайших соратников. Хаос если и отступал на шажок, то лишь в присутствии Ильича. Стоило отвернуться, и беспорядок брал молниеносный реванш.
Трудно сказать, ждала ли Ленина участь Павла Петровича, убиенного ближайшим своим окружением, но болезнь парадоксальным образом продлила его жизнь. В Горках, куда по рекомендации врачей был направлен Ленин, был создан режим "охранительного торможения" — Ильичу не сообщали волнующих новостей, старались вообще отгородить от мира, создавая иллюзию, что без Ленина время остановилось.
А потом остановился сам Ленин.
Ловцы мгновений{98}
Любой монарх, заняв трон, среди неотложных, первоочередных задач не забывал запечатлеть себя для потомков, более того – для Истории. Лучшие художники королевства добивались чести перенести образ горячо любимого монарха на холст, затем наступала очередь инфант, эрцгерцогов, великих княжон и прочих членов Семьи.
За монархом тянулась и титулованная знать, что обеспечивало лейб-художникам стабильный доход. Важно было не упираться в реализм и выставлять заказчика в надлежащем ракурсе: плечи пошире, бюст покрупнее, глаза поярче, а всякие недостатки переносить на оборотную сторону профиля.
Зато столетия спустя потомки, развлекая гостей, могли показывать своих прапрадедушек, какого-нибудь Хьюго Баскервиля или Михаэля фон Дорна, что порой приводило к самым неожиданным результатам.
Знать второго, а то и третьего разряда обходились подручными средствами, художников брали попроще и подешевле, иногда даже из своих же крепостных, что и экономию гарантировало, а порой и прибыль давало: портретист обеспечивал потребности окрестных помещиков, у которых среди своих крепостных талантов кисти и холста не обнаруживалось. За портреты расплачивались то бурой свиньей, то саженью дров, то бочонком солёных огурцов, а иногда художника одалживали и просто по-соседски, даром. Что за портреты выходили из-под кисти доморощенных Веласкесов! Бездна экспрессии, смелость нескованного академическими установками таланта, зоркий народный глаз… В двадцатом веке черные искусстволюбы охотились за сельскими иконами. Думаю, сегодня портреты господ Свиньиных и Простаковых стоят никак не меньше артелеписных икон, только где их теперь найдешь, те портреты? А ведь, если покопаться, то и сыщется хоть что-нибудь.
Девятнадцатый век явил миру фотографию. Дагерротипы – это живопись для бедных, язвили художники, но и самые богатые люди не отказывали себе в удовольствии запечатлеться на бумаге научным способом: во-первых, быстро, не требовалось многодневных сеансов, во-вторых, можно было отпечатать сразу несколько портретов, послать и двоюродной тетушке, и троюродной племяннице, что, безусловно, способствовало укреплению родственных связей и, наконец, это выходило современно, созвучно эпохе. Что ещё важнее, фотографическое ателье "Шулейкин и сыновья" было открыто не только для дворян. Любой подданный империи, скопив необременительную сумму, мог осчастливить родню портретом, который бережно хранился в специальных альбомах или просто на стене в рамочке.
Со временем стен стало не хватать, особенно после изобретения моментальной фотографии и портативной фотокамеры. А когда стоимость "лейки" или "Смены" стала общедоступной, тут-то ящик Пандоры и распахнулся, и птички из него полетели стаями. Фотографировали все – поначалу горячо и вдохновенно, со временем тяга к кнопке остывала, но всё равно число фотоснимков становилось трёхзначным, а потом и четырёхзначным. Ни "хрущевки", ни "брежневки" на своих стенах вместить такое количество изотворчества не могли (а тут ещё подоспели ковры), да и фотоальбомы пухли не по годам – восьмой том "Хроники Багрова-внука", девятый, пятнадцатый… Но фотоальбомы – это у людей педантичных, большинство же собирали карточки как попало и куда попало. Повсеместное распространение пунктов проявки и печати только усугубило положение: теперь уже не нужно было запираться в темной комнате, составлять проявители, фиксажи – отдал плёнку, заплатил, и забирай, сколько нащёлкал.
И тут, как дар ангела – цифровая фотография. Никаких фиксажей, ни кислых, ни нейтральных. Никаких плёнок, маленькая флэшка вмещает тысячи кадров. Только щёлкнул – и смотри результат.
Ручеек фотодокументов превратился в полноводную реку. Философски настроенный человек выбрал бы из реки дюжину фотографий, а остальное направил бы на круговорот информации в природе. Но философски настроенных людей мало. Все эти бесконечные изображения младенцев на разных стадиях агуканья, кошечек, дачных домиков-домов-дворцов, Турции, Канары, Антарктиды ("Я и Везувий", "Я и Эверест", "Я и Гефсиманский сад") должны существовать вечно, словно рисунки Леонардо да Винчи или кумранские рукописи. Их хранят на дубль-винчестерах, переписывают на ДВД-диски, помещают в интернет-ячейки – и всё равно тревожатся: ну, как фотографии пропадут вследствие всемирного катаклизма или ещё какой незадачи.
В связи с этим я придумал (может, запоздало, как велосипед) новый гаджет, фотоаппарат "Всегда начеку".
Ведь что ценно в любительской фотографии? Не качество изображения (хотя год от году оно и растёт), не художественное решение композиции (тут дело хуже, куда гляжу, то и жужжу), а уникальность события, будь то столкновение самолета с небоскребом или посадка на Красную площадь "Сессны" с бедовым тинэйджером на борту. И хотя камеры теперь вмонтированы в телефоны, пока сообразишь, пока достанешь, пока нажмешь кнопку…
Фотоаппарат должен работать постоянно! В виде обруча-руматки (в честь Руматы Эсторского) на голове. Два широкоугольных объектива, один спереди, другой сзади, обеспечивают полный обзор, снимают ежесекундно и – что главное – передают изображение сразу на удаленный и трижды защищённый сервер, потому кража руматки бессмысленна.