Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 1. Computerra 1997-2008 (страница 94)
Битва магов{296}
Побуждения, заставляющие человека совершать те или иные поступки, зачастую остаются неизвестными даже ему самому. А уж окружающим - почти наверняка. Мы, окружающие, судим о другом не по себе: себя-то мы тоже знаем очень и очень скверно. Судим по затверженным с детства прописям, сводящим человека к комбинации полудюжины основных инстинктов.
«Я, видите ли, чувствую, что отдавать студентов в солдаты - мерзость, наглое преступление против свободы личности, идиотская мера обожравшихся властью прохвостов».
Горький - Брюсову,
4 февраля 1901 г.
«То, что студентов начали бить, это, по-моему, утешительно…»
Ленин - Горькому,
21 декабря 1910 г.
Видимо, так оно и есть. Но понять эту комбинацию, а, скорее, серию комбинаций, ничуть не легче, чем расшифровать геном человека.
Возвращение Горького в Россию обыкновенно трактуют как падение писателя. Не выдержал-де искуса, не прошел испытания медными трубами, испытания особенного, редкого. Действительно, если огня и воды на долю каждого приходится преизрядно, то медных труб все как-то удается избежать. Иногда даже сам запрешься в комнате, достанешь жестяную детскую дудку и дудишь, дудишь тренировки ради, чтобы настоящие медные трубы врасплох не застали. Но знаешь точно: нет, брат, не дождешься ты сей напасти - труб медных!
А Горький! Никто раньше и, думаю, никто впредь - по крайней мере, из литераторов - не получит при жизни целого города, не говоря уж о самолете, корабле, литинституте, колхозах, колониях и лесопилках. Дар этот был больше магическим, но все же приятно знать, что в город, названный твоим именем, летит самолет, названный опять же твоим именем, и какой самолет! Самый большой в мире! Я видел кадры хроники - просто Змей Горыныч!
И вот, расплачиваясь за полученные милости, Горький-де и воспевал Соловецкий лагерь особого назначения, Беломорско-Балтийский канал и прочие учреждения перековки масс. Талантливо воспевал! Человек, прочитав Горького, оставался в твердой уверенности, что вернется в семью каналармеец осчастливленным донельзя, что нет лучшего времяпрепровождения, чем годок-другой-пятый посвятить само- и взаимоперековке. Если человек вообще звучит гордо, то чекист звучит просто божественно. Что, как не продажность, могло подвигнуть на подобные писания того, кто болезненно переживал за друга своего, Федора Шаляпина, опустившегося однажды по глупости перед царем на колени? Того, кто знал о тюрьмах не понаслышке? Того, кто мог жить честно и свободно в любой стране мира? Продался Горький, продался! Ату его!
Нет, не продался! Причина подобного поведения, мнится мне, была иной.
Совсем иной.
Горький не прельстился сребрениками Советской власти. Не был он и благодушным восторженным слепцом.
Алексей Максимович был магом.
И в Советский Союз он приехал не на покой, но на битву.
Магия есть способность Слова изменять Действительность.
Произносить слова может всякий, но не всякий - маг. Как им стать - тайна. Внешние признаки рождения мага заметить можно - читая письма, прозу, публицистику наблюдаемого субъекта. Но что происходит внутри, в душе? Как из наивного молодца, всерьез - на двадцать втором году жизни! - спрашивающего у Глеба Успенского, где сыскать идеальных тружеников Землю и Брагу, вышел писатель, слово которого не двигало горы потому только, что двигать их нет никакой надобности? Понять это не менее важно, чем расписать побуквенно человеческий геном.
Быть может, главнейшее в процессе превращения - желание, неодолимая жажда переустройства мира.
Сегодня любят представлять время правления Николая Второго, как некий серебряный век, рыдать над Россией, которую мы-де потеряли. Легко лить слезы, зная твердо, что родиться в благословенном 1868 году не придется гарантированно. Но представь такую возможность, открой контору по продаже в один конец билетов на машину времени - и прогоришь еще вернее, чем в птицеводстве (у нас в Ра-Амони яиц закупили из Голландии, фирменных, и такой мор напал на кур - чистый Булгаков!).
«Он пугает, а мне не страшно», - писал Лев Толстой о Леониде Андрееве. Граф не боялся предсказанной катастрофы. Слепота Толстого была слепотой всеобщей. Единицы видели, что время застыло, лангольеры ближе и ближе, а элита, не чувствуя погибели, топчется над пропастью, наслаждаясь севрюжатиной с хреном.
Горький - чувствовал. И хотел лучшей доли. Не себе одному, у него было все, о чем грезится литератору перед листом бумаги, - всемирная слава, признание коллег и чистая совесть. Человеку простому подобного достаточно, а если с совестью не всегда и получится, то можно приноровиться, изменить себя.
Маг же меняет мир. Не в одиночку, конечно.
Союз Горького с большевиками отнюдь не случаен. Рядом, совсем близко зарождалась могучая, чудовищная сила. Но сила без души, без совести способна лишь умножить существующее зло. Силу эту возглавлял маг, для которого совесть была химерой, ненужной помехой.
Горький видел опасность. И предложил союз магу Силы.
В своем первом письме Ленину он не пожалел фимиаму, как прежде не жалел и средств на издание газеты «Вперед».
Сеансы практической магии{297}
Мир создают слова. Дела - следствие. Без идеи, ни с того ни с сего, дела не делаются, разве рутинные, направленные на сохранение мира, а не на его изменение. Машины, преобразующие мир, компьютеры работают именно со словом, символом, не всегда, впрочем, человеческим. Но и мир наш - человеческий не вполне.
Программировать компьютеры интересно, но программировать людей интереснее стократ. Герой Мольера лишь в зрелом возрасте узнал, что говорит прозой. Литераторы усвоили науку НЛП задолго до появления дипломированных гуру от НЛП.
Усвоили - и стали практиковать. Слово слову рознь. Одно подороже, другое подешевле, а третье хоть и вовсе бы не слыхать. Потому что это третье слово - как выстрел Гаврилы Принципа. Вылетит - а вслед вспорхнут сотни баллистических ракет с мегатонными боеголовками. Или даже без ракет ополовинят население, одной идеей.
Некрасовский «Современник» стоит «Некрономикона». «Бесы» Достоевского - меловой круг, который ежевечерне чертит в проклятой церквушке Хома Брут.
Чертил круг и Горький, превратив партийную школу на Капри в антипартийную. Если бы не мировая война, на том, глядишь, все бы и кончилось. Кто знает лидеров американской компартии, и нынешних, и прежних? Вот и с российской стало бы то же самое. Другая литература - другое программирование - другая жизнь.
Америка вспомнилась еще и оттого, что в 1915 году Ленин просит Горького помочь с публикацией брошюры: «В силу военного времени я крайне нуждаюсь в заработке и потому просил бы, если это возможно и не затруднит Вас чересчур, ускорить издание…». Не ускорил. Брошюра вышла в свет лишь в семнадцатом году. Я все пытаюсь представить человека, читающего в тот год эту брошюру, «Капитализм и земледелие в Соединенных Штатах Америки». Лицо получается размытое, бледное, какой-то приват-доцент меньшевистского толка или даже сам ренегат Каутский…
Но осенью семнадцатого года писатель Ленин (а он определял себя именно как «литератор») взял верх над писателем Горьким. Обычное явление. Кто сейчас назовет почетных академиков-литераторов той поры? Разве что Бунина вспомнят, быть может, еще и Боборыкина. А Веселовский, Овсяннико-Куликовский или Николай Николаевич Златовратский, автор романа «Устои», - что-то нейдут на ум. А ведь тоже программировали, считались властителями дум. Продвигать товар - особая магия.
Введение цензуры, закрытие оппозиционных газет - действо магическое, поскольку направлено против слова. Отныне правильной считается только одна операционная система, только под нее можно писать программы, и лишь после соответствующей сертификации в Главлите выкладывать на прилавок.
Боязнь свободы слова характерна для власти, опирающейся на магию. Алмаз режется алмазом, слово бьется словом. Заткнуть чужие рты, да и дело с концом.
Пусть слушают исключительно наши заклинания, шепчут наши мантры, поклоняются нашим кумирам.
Онемевший Горький еще пытается кричать, пытается спасти то, что можно спасти. Список Горького значим для человечества столь же, сколь и список Шиндлера. Но силы слабеют, магия тает, наступает немота. Вернуть способность говорить удается лишь на Капри, но что говорить? И, главное, кому?
Можно сотрясать воздух проклятиями - да не действуют проклятия. Кончилась сила проклятий. Проклинателей тьма, а толку-то.
И Горький меняется. Из проповедника протеста и обличителя российских язв он превращается в поборника исторического оптимизма. Долой кисляев и нытиков!
Изменяя ощущения мира, мы изменим и самый мир.
Конечно, Горький во время поездки на Соловки видел иллюзорность показанного. Но если о светлых, голубых лагерях написать так, чтобы поверили, - вдруг это изменит реальность? Прочитают вертухаи о себе, что они тонкие психологи, мастера убеждения, люди высокой культуры и чистых рук, - и захотят соответствовать! Пусть не все, не через одного даже, пусть только один из десяти - и то стоит стараться. Если человеку день ото дня твердить, что он дрянь полная, быдло, криворукий недоумок, поневоле потеряешься, махнешь на себя рукой и пойдешь за одеколоном или настойкой боярышника. Лучше уж наоборот: считать себя порядочным, умным, умелым, справедливым, а если засомневаешься в недобрую минуту - вот ведь и Горький пишет, уж он-то не ошибется.