Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 1. Computerra 1997-2008 (страница 79)
Нельзя сказать, что с той поры наступил золотой век и «можно было пустить девственницу с кошелем золота через всю страну в уверенности, что ни девственница, ни кошель не потерпят никакого ущерба», а все же старые люди с умилением вспоминают тогдашний парк Горького или провинциальные очаги культуры и отдыха поменьше, где, смеясь, танцевали вальс, танго, фокстрот, бросали друг другу конфетти, а потом с песнею по утренней зорьке безбоязненно шли домой. Худшее, что могло выйти, - попасть под дождь.
Но любая победа над злом эфемерна. Случилось же, на мой взгляд, то, что часть Кроликов решила стать Удавами. В великолепном романе Фазиля Искандера оба враждующих вида показаны как данность. Я же думаю, что Удавы - это особые Кролики, которые изменили свою сущность путем особых упражнений скорее духовного, нежели физического характера. Я уже писал, что в наших хромосомах всякого намешано. Ермак и Чингиз, Петр и Малюта, а более всего - просто в силу большого числа - Герасим, который и Муму может утопить, и барыне петушка подарить, поскольку не познал слово «мое».
Набирающие массу удавы ползут по проторенным следам. Сегодняшние истории с порошками сибирской язвы, приходящими в почтовых конвертах, до боли напоминают толченое стекло и гвозди, подброшенные остервенелыми, а с виду такими благообразными наркомами, директорами и заведующими цехами в масло, яйца и другие продукты питания трудящихся. Главное для удавов - создать атмосферу страха, а уж потом всякий кролик самостоятельно вцепится резцами в шею ближнему своему, и тогда все реформы - внутренние ли, международные - надолго будут упрятаны в «эцих с гвоздями», а душками вновь станут военные со шпорами, саблями и аксельбантами. Лев Троцкий нашел свой конец с ледорубом в голове (причем, по воспоминаниям современников, он отнюдь не торопился упасть замертво и долго бегал за будущим героем Советского Союза со знаменитым криком «Вот он!»). Достанет ли на бен-Ладена идейного американца-мстителя, или злодей давно испепелен и рассеян над пустыней, и потому неуязвим, - не знаю.
А вчерашний братец Кролик, бреясь перед зеркалом, будет искать у себя вертикальные зрачки, немигающий взгляд, да и вообще - откажется от капусты на завтрак. Разве что цветная будет…
Качая извилины{269}
Хоть и писал я («КТ» #414), что проигрыш деревенскому трактористу перенес стойко, но в глубине души был-таки задет. В городе распаковал я коробки с шахматными книгами (у меня книги, да и не только книги, распиханы по всяким коробкам в ожидании переезда, а он, переезд, все откладывается) и стал перебирать тома гроссмейстеров и просто корифеев. Нимцович, Алехин, Карпов, Эйве, Ласкер, Керес наверняка научили бы чему-нибудь дельному даже и меня, но перспектива долгими ночами сидеть в одиночку над доскою, сверяясь с фолиантами, показалась мне несколько несовременной.
И потом, как догадаться, в коня корм или впустую мудрость перевожу? Опять в деревню ехать? Может возникнуть «синдром битой морды», чрезвычайно неприятный для шахматиста. Боксер, тот хоть на груше тренируется.
Разумеется, с полдюжины самых разнообразных груш были к моим услугам: на компьютере с давних пор стояли шахматные программы. Оттого-то я и взялся поначалу за книжки. Больно уж драться горазды эти груши. Я потренироваться хочу, силу нарастить, а они раз-два, и нокаут. Опять «синдром битой морды». Нужно что-нибудь более элегантное, высокотехнологическое, достойное человека третьего тысячелетия. Вот мячи прежде футбольные делали - просто кошмар травматолога. Там еще шнуровочка была специфическая, и если удачно сыграть - можно получить швы на голове собственной. А сейчас не мячи - загляденье. Правда, скорость полета мяча выросла существенно, но нагрузка со скальпа переместилась на шейные позвонки, а это все-таки прогресс.
Встретили меня в магазинчике приветливо: как раз на днях новейший диск получили, сборник, четыре супергроссмейстера на одном компакте. Видя в том перст судьбы, я с радостью уплатил денежки и чуть не вприпрыжку, несмотря на солидные килограммы, на поводке у Шерлока побежал домой.
Увы, до вечера отвлекали дела иные, и только к полуночи наконец сел я за компьютер. Программы оказались еще те - большие-пребольшие, но, благодаря сжатию аудиофайлов, как-то разместились в одной коробченке. Пока они устанавливались, я пил в нетерпении кофе чашку за чашкой и лихорадочно вспоминал дебют Алапина, коим немало противников поверг если не во прах, то в изумление наверное.
Наконец, гроссмейстеры высадились, обустроились и заявили о готовности. С кого начать? Я запускал программы, узнавая для себя массу нового. Два из четырех планировались к работе на мультипроцессорных системах, но соглашались и так, на обычном персональном компьютере. Памяти для раздумий один из кибернетических гроссмейстеров просил 120 Мбайт, но если у меня машина двухпроцессорная, соглашался и на половину. Это меня немного озадачило, но более восхитило. А первый мой шахматный компьютер, «Мефисто», как-то умудрялся обходиться двумястами пятьюдесятью шестью байтами, и неплохо обходиться. «Все-таки развитие идет по экстенсивному пути», - огорченно подумалось.
Наконец, покончив с изучением документации, я выбрал программу почти родную (с пятью предыдущими ее версиями я уже имел контакт самый тесный) - и смело сходил е2 - е4.
Ответного хода я мог ждать остаток всей ночи. Уж в чем-чем, а в шахматных программах считаю я себя знатоком, но здесь… Здесь я имел дело даже не с демо-версиями, а версиями витринными, музеем восковых фигур. Эти восковые фигуры впервые поразили меня не в музее мадам Тюссо, а на Выставке достижений народного хозяйства (ныне - ВВЦ) - виноград, персики, дыни и опять-таки груши. Из-за груши, сочной и аппетитной на вид, у меня даже случилась мелкая неприятность со служительницей павильона пищевых достижений: я фрукт пальцем уколупнуть хотел, настоящий ли? Великие гроссмейстеры работать отказывались категорически. То ли кривокрякнутую версию отштамповали пираты (хотя, как обычно, на коробочке клялись, что диск самый что ни на есть лицензионный, и в доказательство тому приводили свой адрес, впрочем, электронный), то ли так и было задумано - разбудить аппетит витринными яствами. Судьба показала мне второй перст.
Когда я после бессонной ночи вернулся с диском в магазинчик, на меня посмотрели снисходительно и попеняли на кривизну рук.
- Мы, конечно, можем продемонстрировать работоспособность, но за отдельную плату, - пообещали они.
Плата, впрочем, выходила самая умеренная, и я метался между крайними состояниями - оказаться дураком, но получить-таки когорту гроссмейстеров в собственное распоряжение, или оказаться правым и…
И ничего.
Вышло, конечно, полное ничего. Мне вернули денежки, предварительно, впрочем, пытаясь всучить любой другой диск из сотен и сотен. Я даже соблазнился новой «Цивилизацией», а потом вспомнил, что и в самой первой так и не смог осчастливить Россию на императорском уровне с семью племенами.
Возврат денежек явился третьим перстом судьбы. Персты сложились в известную аллегорическую фигуру, намекая о тщете земных желаний.
Однако я запросто не дамся. Кровь из носу, разыщу продавцов высшей пробы да и куплю Настоящую Лицензионную Программу.
А пока я стучу груши старые, и шахматные мускулы мои хоть неспешно, а крепнут.
Будет еще на селе праздник!
Изобилие руин{270}
И. Ильф, Е. Петров. «Двенадцать стульев»
Год назад стул, обыкновенный, местной фабрики, сломался безнадежно. Ни шурупы, ни клей помочь не могли, как не помогают микстуры и притирки дряхлой заезженной кляче. То есть стоять в стойле она еще в силах, но пахать - увольте.
Я стоя писать не привык, пошел в салон, где торговали компьютерами и сопутствующими товарами, и купил кресло. Хорошее, подгоняется и высота, и наклон спинки. Мы его назвали «навьгородским» - в нем я «Хроники Навь-города» пишу. Гарантию дали. На год. Год как раз проходит, и теперь я уже не сажусь, а присаживаюсь. Вдруг развалится, а мне хотя бы месяц продержаться, вторую часть завершить. Я немного суеверен. Боюсь, существует связь между высшей нервной деятельностью коры головного мозга и импульсами от… от того, на чем я сижу. Иное кресло - иные импульсы. Будущие критики станут ломать головы, отчего это так резко изменился стиль Василия Щепетнёва, а дело-то…
Воробьяниновскому стулу ко времени описываемых в романе событий было около шестидесяти пяти лет, следовательно, рассчитывался он на сто. Мерка мастера Гамбса.
Интересно, как чувствовали время архитекторы, возводящие пирамиды фараонов? Великую Китайскую стену? Парфенон? И как его чувствуют сейчас? Не только в большом, но и в мелочах? Мой деревенский профессор бреется полученной по наследству бритвой немецкого производства, купленной его прадедом еще до революции. Я же разовыми станочками - «тяпками». Станочком человека не зарежешь, верно. Но тупеют прямо на щеках. А «Золинген» с годами лишь острее становится.
«Эгоистичная избыточность», - приходит на ум. Кто работает не на века - на тысячелетия, не думает о том, чем будут кормиться ремесленники будущего.