Василий Попов – Мой сетевой ангел (страница 5)

Любовь и занята, и нет. Биоритм работает и в «катакомбах» – люди ночью спят, разделившись по семьям и прижавшись друг к другу.

«Как коты», – помнит Любовь из детства, – «Окоты, писки, миски, всё из жизненной кошачьей суеты…»

Ну и провожает ещё Василия, как на охоту в ночь. Тот за продуктами уходит, желая всем помочь.

Смешно – словно для ракет и их систем, а главное для зла, существует темнота, как не переступаемый порог. Ведь это всё как раз для него (для зла) словно сам и создал Бог.

– Куда пойдёшь, Василий? Расскажи, не держи в себе! – произнесла Любовь, стоя на выходе из «катакомб» окинув взглядом парк с туманном от реки и аллею, исчезающую в полу мраке.

– Как куда? – ответил Василий, возвышаясь на фоне полуразрушенных домов в свете луны. – Я ищу способы помочь всем в борьбе.

– Василий, но ты ведь не военный даже и не генерал. Твои методы войны, как мы уже выяснили в прошлый раз, не эффективны и не страшны для Грюмо, который, между прочим, умело управляет ракетами.

– Кто знает… – произнес Василий, коснувшись её щеки в прощальном жесте. – Мне нужно понять, почему он так одержим уничтожением всего, что связано с Христом. Неужели он стремится занять чужое место, быть там, – Василий указал в ночное небо, – вместо Самого?

– Знаешь, – произнесла Любовь, бросив окурок в темноту, – это очень похоже на него.

– Да… – тяжело вздохнул Василий. – Но это невозможно, здесь он бессилен.

– Ну почему же, – Любовь задумалась, глядя в пустоту. – Он хочет уничтожить всё, что связано с Богом, здесь, на Земле.

– Невозможно, – Василий сжал кулаки в подтверждение своих слов, качая головой. – А как же вера?

– Наша? – Грустно ухмыльнулась провожающая его.

– Нет, людская! И она, конечно, наша тоже, со своим отношением к Богу.

– Думаешь, она поможет?

– А как же? Её невозможно искоренить… – Василий негодовал.

– Заставить человека перестать верить и полюбить пороки… – вслух рассуждала Люба. – Девиз Грюмо на протяжении всего его существования.

– Возможно, но довольно сложно. Ведь есть ещё святое писание, которое вечно живёт в сердцах, такое тяжело забыть.

– Ещё не понял, – усмехнулась Люба, – его-то в первую очередь он и хочет погубить.

– Как сделал… – Василий, приблизившись к ней, смотрел, не отрываясь, в её глаза, медленно расширяя свои от ужаса, – ранее, в момент своего падения.

– Конечно… – устало вздохнула Люба. – Уже не верит он в акт прощения. Иди, Василий, подумай в уединении. Насколько помню, в одиночестве ты ближе к озарению.

Разруха… Неприятнейший пейзаж. Война, как надоела всем она, эта вечно живущая старуха, разрушает всё созданное людьми: их быт, антураж жизни. И здесь она прошлась слегка, касаясь своей мантией подбитой кровью. А есть ли силы, которые могли бы карать её? Не всё же ей своими багряными руками всё, созданное жизнью, ломать, марать и окроплять! Наверное, добро, любовь и милосердие могли бы её победить. Но живущим в страхе непросто такое сотворить, в целое объединить.

Василий шёл не торопясь, экономя силы. Словно по обломкам, результатам разрушений, читал своё, ведомое только ему чтиво. Машины, как хлам, искорёженные в кучу сметены. Обломки зданий – уродливые изваяния. В свете вышедшей луны город словно из пророчеств, из древних писаний. В компании с Василием лишь как пьяницы – поздно шатающиеся, на охоту вышедшие коты.

Хотя Василий тоже с именем кошачьим, но цель преследует другую. Коты за крысами – те, как всегда, чувствуют беду людскую, выползают из нор, жиреют, сбиваются в стаи и атакуют. Кошачьи как средство в борьбе с обнаглевшими грызунами эффективны, люди пока в этом смысле достаточно пассивны. Заботит вполне объяснимо всех другое – что будет дальше и какое?

Василий, размышляя над словами Любови, направился в храм. Где же ещё искать священное писание, если не здесь? Многие верующие помнят его в виде цитат, но Василий предпочитал видеть его на бумаге, в переплёте с тиснением.

«Из храма, из святого места, вы не сможете забрать его без разрешения!» – подумал он.

Однако, подойдя к храму, Василий был изумлён. Любой человек, взглянув на это место, отреагировал бы так же. Стены были целы, но купола и венчающего креста не было. Он помотал головой, надеясь, что это обман зрения. Но, приблизившись, он убедился, что храм полуразрушен.

Василий замер, и его сердце замерло в груди. Он сделал шаг вперёд, и дверь скрипнула, открываясь, словно от сквозняка. Хотя вокруг царило безветрие.

«Что же её качает?» – подумал он, шагая по лестнице, заваленной обломками.

Внутри он увидел останки купола, лежащий на полу колокол и отдельно стоящий крест. На кресте был распят тот, кто затем воскрес. Василий огляделся – иконы были на своих местах, а стёкла протёрты заботливой рукой.

«Видимо, те, кто верит, приходят сюда и сейчас», – подумал он.

Василий затаил дыхание, чувствуя чьё-то присутствие.

«Кого, как не Его?» – спросил он себя, взглянув на крест. На нём тот, кто проявил силу в страданиях, завещал людям свои учения.

Василий дважды обошёл разруху. Даже в таком состоянии церковь сохраняла свою силу. Он нашёл иконостас, купель и книжную полку.

«Должна быть здесь, ведь прихожане часто ищут писание, берут его, читают и несут обратно – ведь другие ждут», – подумал он.

Но полка, хоть и была девственно чиста, оказалась попросту пуста.

«Вероятно, в лихое время всё разобрали, читают, молятся и пытаются, сплотившись в вере, победить зло. Что ж, подобным разве можно удивить? Даже меня», – вздохнул Василий, с фрустрацией поднимая взгляд на чистое звёздное небо. Он вспомнил о ближайших церквях вздохнул и опустил голову – их расположение не близко. Его охватил холод, а на теле выступил пот.

На священный крест, возвышающийся среди крупных обломков, падал свет. Через мозаику окна светили два луча, на кровоточащие места на изваянии – на прокол от копья и чело, кровоточащее от терновой ветви. В наборе витража были и другие цвета, но доминировали два – синий и зелёный. Их сочетание было очень знакомо Василию, из него даже вырвались две идиомы подряд. Из ненормативной лексики. Для храма это было совсем некстати.

Дверь хлопнула, и Василий вздрогнул. Его картонное сердце замерло, а затем заныло. Он вспомнил слова одной молитвы, три раза повторил их и торопливо перекрестился. Дверь снова хлопнула и заскрипела протяжно. Единственный прихожанин в храме не вздрогнул – от страха он был скован. Лишь прошептал:

– Грюмо, ты здесь?

Дрожа, он взглянул на окно. Мозаика словно ожила, и до него донёсся смех, подкреплённый новым скрипом двери. Сине-зелёный перелив осветил разрушенное церковное убранство, словно сияние небесное.

Василий понял: «Грюмо сюда не вхож, значит, снаружи околачивает пороги».

Преодолевая дрожь, Василий пошёл на выход. «Не подвели бы ноги».

Щурясь от сине-зелёного света, он с трудом преодолевал дрожь, направляясь к выходу. На лестнице споткнулся, упал, и, казалось, дверь сама подтолкнула его наружу. Поднялся, покачнулся, но устоял. Однако яркий свет слепил, заставляя идти на ощупь. И вовсе не сине-зелёный, а яркий белый.

– Кто ты? – услышал он вопрос. – И как сюда попал?

– Меня зовут Василий, – ответил он, замирая от страха. – Я ищу книгу, Святую Библию.

– И для чего она тебе? – голос и до этого был строг, но стал ещё строже.

– Как же? – Василий прикрывал глаза ладонью поднятой руки. – В такие времена эта книга как никогда нужна.

Он понял, что голос принадлежит не Грюмо, ни с кем бы он его не спутал. Попросил:

– Уберите свет, он слепит.

Луч фонаря отвели в сторону, и Василий смог восстановить зрение. Перед ним стоял косматый дядька в чёрном длинном одеянии, с бородой «лопатой». Который глядя на Василия прищурил глаза, словно видел перед собой нечестного алчного визитёра. Мародёра.

– Не первый ты, – строгость говорящего голоса спала, став гораздо ниже. – Уже другие приходили, искали и просили.... Подойди ближе, не бойся, не обижу. Я здесь не для этого…

Василий подошёл ближе. В глазах стоящего в двух метрах от него он увидел доброту. Подобное не скроешь, как наготу. Увидит каждый.

– … Да вот беда – все книги, что были в храме, а я, кстати, его глава, – заметил собеседник Василия, сверкнув глазами. – В первый день войны пропали, словно и не было совсем. Люди приходили со страхом, с мольбой в глазах, но, разочаровавшись, уходили ни с чем. Я только добрым словом помогал – благословлял и крестил. Не знаю, может, и воодушевил. Среди них были даже такие, кто, очевидно, и не верил никогда. Но под страхом смерти пришли сюда, вот что с народом делает беда.

– Да, – задумчиво протянул Василий. – Что думаете? Кто-то выкрал или?..

– Кому такое нужно? – устало опустил плечи в прошлом явно крепкий мужчина, поникнув. – Верю, что взял кто для дела, для благого. По-другому и думать не могу…

Василий поморщился, мысленно предположив, что писания изъял Грюмо. Он оглядел храм:

– Как странно, цел витраж.

– Да. – Усмехнулся собеседник и осветил мозаику окна фонарем. – С молитвой я его творил.

Василий сквозь пролом в стене увидел, как сине-зелёный свет залил храм. Услышал скрип двери и далёкий смех, эхом долетевший. Он казалось ощутил касанье пламени, которое сожгло все находящиеся в храме священные писания. И представил смеющееся лицо Грюмо. Вздрогнул, внутри похолодев.