Василий Попов – Мой сетевой ангел (страница 11)

– Конечно, как я и говорил, всё просто. Если ты найдёшь текст, я его выложу, и его увидят все.

– Во всей сетевой среде? – уточнил Василий.

Нэт на мгновение задумался и произнёс:

– Все, кому доступен интернет, увидят.

– Но он тоже знает всё, не забывай, и будет тебе всеми силами мешать, – напомнил Василий.

– Я примерно представляю, как подобное решать, – ответил сын. – Сейчас главное – это книга.

– Книга? – переспросил Василий.

Нэт утвердительно кивнул головой:

– Без сомнения. Но ты ведь знаешь, где её взять?

Василий замер, перестал дышать. Пот ледяной покрыл его верхний бумажный слой. И было ведь с чего – глаза сына всегда небесно-голубые, то ли свеченье монитора отразили, то ли свет ярких ламп преломили, но цвет свой изменили… Верней сказать – один остался синим, другой зелёным холодил. Своих глаз Василий не отвёл, не в силах был – взгляд подобный разноцветный он помнил хорошо, он всегда его с ума сводил.

– Знаешь, сын, – медленно проговорил он, внутренне содрогаясь, – я не уверен в конечном результате, но мои поиски всё-таки к чему-то привели. Есть у меня надежда на один контакт, надеюсь, я заключил с ним верный и потенциально продуктивный пакт.

Нэт склонил голову, и зелёный цвет исчез из его глаз. На отца смотрел синий ясный взгляд. Василий был рад и одновременно нет – он почувствовал сомнение в сыне и недоверие. Кого он видит перед собой?

«Сына? Конечно. Ну а кого же ещё, не его же, не Грюмо!» – подумал он тут же, разумом трезвея.

Избегая дальнейших внутренних размышлений, он отвернулся и, не говоря ни слова, направился к выходу. На полпути он остановился, словно споткнулся, развернулся и несмело посмотрел на сына, словно спрашивая разрешения, сказал:

– Пойду! – со лба вытер потоотделения, густые, словно смола сосны. – Время как раз для встречи с ним.

– Удачи! – крикнул ему Нэт независимо и просто на прощание.

Любовь появилась перед уходящим, выбираясь из-под пледа:

– Идёшь?

– Иду.

– Найдёшь?

– Думаю, найду.

Она поцеловала его в щёку. Видимо, как благословение в дорогу.

– Я верю в тебя, Василий. И наша Вера тоже верит, – Любовь произнесла с нотами убеждения.

– Я знаю… – неуверенно ответил он и направился к проему.

Но в этот момент к нему подошла девочка, держась за руку отца, так словно родителя подвела сама.

– Она хочет что-то сказать, – произнёс, смутившись, взрослый, опустил глаза.

– Вы, Василий, – прозвучал наказ, совсем не детский от ребенка, – если вдруг встретите там нашу кошку…

Василий улыбнулся, неуклюже провёл рукой по волосам девочки и принял от неё бумажную мордочку кошки. Другой рукой она его зажала указательный палец и слегка трясла им, чтобы убедить в серьёзности своих слов.

– …Верните её, скажите, как нам её не хватает, она всё поймёт, она сама всё знает…

– Ну хорошо, – Василий снова провёл по её волосам, – за тем ведь и ухожу.

– За ней, за нашей Нади? – Девочка смотрела на него с надеждой.

– Затем, чтобы всё вернуть назад.

Её волосы смешно рассыпались, когда она склонила голову набок и взглянула на него так хитро, словно просила подтверждения клятвой от него.

– Удачи вам! – произнёс отец ребёнка, молчавший до этого, и, взяв дочь за плечи, повёл её к остальным членам своей семьи.

Василий бросил прощальный взгляд на пристанище, ставшее для всех них домом поневоле. Что-то тревожило его в атмосфере – напряжённость. Словно от него избавлялись, несмотря на все наставления и тактильные прощания.

С чего бы это? Из-за случайной иллюзии, что взгляд его сына разноцветьем глаз похож на взгляд Грюмо? И подозрения на кого? На сына? На их связь? В интригах против него самого?

Василий вздохнул на выходе, и это было скорее трудно, чем тяжело.

Он знал себя: сомнения, мнительность и паранойя – вот дополнительные имена, которые он носил.

И ушёл. На свет. Почти что вечер. Хотя был договор со служителем храма о встрече к заутренней, он солгал своим, что теперь пора. Предусмотрительность и недоверие снова подсознательно решили сыграть за него.

– Увидим, – прошептал Василий.

У него есть время. Подумать обо всём. Осмотреться. Приготовиться к встрече. Грюмо, как водится, расставил свои ловушки повсюду. Надо быть предельно осторожным.

Повсюду «ожили» огромные рекламные экраны. Люди выбирались к ним из подвалов, словно к свету из тьмы. Теперь иной маркетинг на цифровом экране мерцает надеждой, возвращением к жизни, ренессансом, а возможно, даже зарождением новой эпохи.

– Помпезное величие обмана, – усмехнулся Василий. – Грюмо, как фанатичный популист, рекламирует потенциальное добро, а на самом деле это «многофункциональное», неоднократно циркулирующее по страницам истории… зло.

Он хотел использовать более подходящее слово, но вдруг смутился своих мыслей, что с ним случилось впервые. Улыбнулся этому факту. Поднял глаза – люди, словно до этого зомбированные экраном, смотрели на него «во все глаза». Словно он, Василий, только что сказал им что-то во всеуслышание неприемлемое с экрана, и случайно оказался возле возмущённой услышанным толпы.

«Или они услышали меня?» – промелькнула едкая мысль.

Василий задрожал всем телом и чуть не побежал. Замер на секунду, поискал слова для оправдания, но понял, что сейчас неважно, что он скажет, – итог один: его забьют камнями. Ссутулился под взглядом всеобщей неприязни и пошёл прочь, обходя неубранные огромные обломки стен и потолочных перекрытий. Сжав кулаки и стиснув зубы, твёрдо веря, что его ждёт победа, и он обязательно к ней придёт. Пока что его провожали озлобленные взгляды и недоброе напутствие молвы.

Внезапно в полумраке заметил противостояние живых существ – крыс, которые сидели напротив нескольких котов на большом обломке лестницы и, казалось, забыли о своих извечных врагах. Грызуны смотрели именно на него, и в их глазах Василий вдруг «увидел» болезни, голод и всепоглощающую чуму.

Отведя глаза, он содрогнулся и сосредоточился на котах, которые тоже, не обращая внимания на крыс, смотрели на Василия. Они шипели и протяжно подвывали, и, глядя на них, он подумал, что это не коты, а стая стервятников, сгруппировавшихся для охоты.

От мысли, что он ненавистен всем, Василий приуныл. Если бы у него была возможность, он, возможно, и запил бы. Но это не имеет отношения к делу. Он ушёл, зная, что всё живое неприязнью дышит ему вслед, шепчет проклятья, пищит с надрывом и фыркает нестройно.

«Что ж, тем слаще будет мёд будущих мной одержанных побед», – подбадривая себя, думал он.

Бродил в раздумьях до наступления ночи и даже за полночь и только под утро пришёл к храму. Зайдя с подветренной стороны, он осмотрелся. Зло в его понимании обретя сущность хищника притаилось, Василий прислушивался, замирая, не слышно ли шороха подкрадывания зверя, его дыхания или даже наглого открытого дикого смеха Сатаны?

Храм остался прежним – стены, словно обломанные пальцы рук, сплочённые в полукруг, «смотрят» вверх, в небеса. Утро окрашивало разрушение нежным светом, а лучи солнца, как стилетом, резали уголки предутреннего мрака и сгустки тумана. И зажигали капли росы на траве и на бордовых листьях мелкого кустарника.

Картина возрождения.

«Всё-таки утро всегда полно приятных сердцу ассоциаций, не то что сумерки вечерние и тьма непроглядная ночи, даже в благоприятные времена – это часы активной жизни негодяев, призраков ужасных иноформ и их провокаций. Утро. Быть добру…» – подумал Василий, стоя у едва тронутой разрушением часовни и глядя на груду останков не сломленной духом церкви.

Он оглянулся, ища признаки его – зла – присутствия.

Как часто и бывает, зло приходит неожиданно, когда его никто не ждёт. А тут ещё эта Надежда всем голову вскружила, усыпляет своим внезапным появлением.

Василий вошёл в храм, скрипнув провисшей дверью. Его интуиция словно ожила: «Здесь он… Вот и не верь в народные поверья…»

– Знаю, – произнёс он, запнувшись, – ты здесь. Я чувствую запах серы, слышу отголоски скверны. Этого не искоренить, ты в этом весь… Где ты, Грюмо? Покажись! Выйди на свет из мрака, обсудим нашу будущую жизнь… Здесь больше никого нет. Ни Бога. Нет его присутствия. Разве может он здесь быть, когда люди, которых он создал, готовы так легко забыть его и придать забвению?

Василий мягко ступал по полумраку, словно безликая тень, в полуразрушенном храме, изъеденном несчастьем. Сюда не проникает свет. Здесь царит мрак.

Пыльный иконостас. Иконы с ликами святых. Паутина и пауки на них. На их телах кресты. Кресты, которые когда-то были символом недолговечной «веры» чернорубашечников. Кресты пугающие, словно орудия пыток, оружие Люцифера…

Лишь алый ручеёк, словно только что вырвавшись под давлением, течёт на изваянии Самого. Что застыл навечно на кресте. Верный индикатор чужого присутствия извне. Предупреждение людям: быть беде…

– Да, – раздалось словно в подтверждение, вызывая громовой разряд, – я здесь, Василий. Ты, как обычно, интуитивен, пунктуален и вопреки отмиранию бумаги всё ещё живой… – Грюмо усмехнулся откуда-то из-за обломков стен, создавая эхо, освещая полумрак зелёным светом, – признаться, нашей встрече я даже рад… Скучал по вас. Было грустно без твоего присутствия, без этой постоянной суеты и борьбы. Активной, но к твоему сожалению бесполезной.

Василий услышал шорох и скрип, и в темноте стало ярче зелёное холодное свечение. Он замер. Его колени дрожали, руки не находили покоя. Другая часть храма осветилась синим. Василий вздрогнул – перед ним предстал его главный враг, взобравшись на алтарь и попирая веру. Исполин зла, истукан со светящимися глазами, не компьютерная проекция или голограмма – как живой. Всё тот же вероломный лживый образ – «служитель веры». Зло в сутане – это было издевательство, удар по незажившей ране.