Василий Попков – Тридцать шестая буква (страница 5)
– Никодим! Зайди ко мне.
Настоятель сидел в своих покоях, обитых дорогими обоями, перед ним на столе горела лампада. Он указал Никодиму на стул.
– Садись. Говорят, ты целый день в библиотеке просидел. Книги ищешь?
– Ищу, отче.
– Те самые, из-за которых тот человек приезжал?
Никодим промолчал.
Фотий вздохнул, погладил бороду.
– Я не спрашиваю, что за дело. Не моего ума. Но хочу предупредить. Осторожнее будь. Не все книги – от Бога. Некоторые – от лукавого. И люди, которые за ними охотятся, тоже.
– Я знаю, отче.
– Знаешь ли? – Фотий пристально посмотрел на него. – Ты вот книги изучаешь, а того не ведаешь, что в монастыре у нас неспокойно. Третьего дня брат Арсений видел у ограды какого-то человека. Стоял, смотрел на кельи, а как Арсений подошел, ушел. Вчера опять видели. Не из наших, не из деревни. Чужой.
Никодим насторожился.
– Кто бы это мог быть?
– А ты не догадываешься? – Фотий усмехнулся. – После того как к тебе приезжал гость из столицы, за монастырем стали наблюдать. Берегись, Никодим. Твое дело может быть опаснее, чем ты думаешь.
Никодим вышел от настоятеля в глубокой задумчивости. Значит, за ним следят? Или за монастырем? Кому это нужно? Может быть, убийца Буслаева узнал, что его ищут, и решил проследить, куда ведут нити? Или это люди Бенкендорфа страхуют его?
Он вернулся в келью, запер дверь и при свете сальной свечи снова разложил бумаги. Теперь нужно было действовать быстрее. Если за ним следят, значит, время на исходе.
Он взял чистый лист и написал письмо Александру Христофоровичу, коротко изложив свои соображения о ломбарде и просьбу проверить всех, кто мог иметь доступ к старым типографским доскам, особенно в Синодальной типографии. А еще – найти того немца с рыжими бакенбардами.
Письмо он спрятал за образ, который висел в углу. Завтра передаст с Алексием.
Но наутро Алексий не пришел. Никодим прождал его до обеда, потом пошел искать. В келье послушника было пусто, постель не смята, словно он и не ложился. Никодим встревожился, пошел к настоятелю. Фотий нахмурился и велел обыскать монастырь.
Алексия нашли в снегу, за оградой, у старой монастырской стены. Он лежал лицом вниз, в крови. Кто-то ударил его по голове тяжелым предметом, может быть, обухом топора. Послушник был еще жив, но без сознания. Его внесли в больничную келью, монах-лекарь промыл рану и сказал, что, если Бог даст, выживет, но пока не говорит.
Никодим стоял у постели и смотрел на бледное лицо Алексия. В руке у послушника был зажат клочок бумаги – такой же, как тот, что он передавал вчера. На этот раз на бумаге был не ломбард, а всего лишь несколько букв, выведенных дрожащей рукой: «С… ий… р…»
Может быть, «Синод»? Или «Сибирский»? Или имя?
Никодим спрятал бумажку и вышел. Теперь он точно знал: кто-то следит за ним, кто-то хочет помешать расследованию. И этот кто-то не остановится перед убийством.
Надо было решаться. Оставаться в монастыре, ждать, пока придет новый курьер, – значит подвергать опасности других. Алексий едва не погиб из-за него. Надо было самому ехать в Петербург, но как? Он ссыльный, ему нельзя покидать монастырь.
И тут его осенило. Он вспомнил о письме Бенкендорфа, где говорилось, что он может рассчитывать на помощь. Если это не пустые слова, то генерал должен обеспечить ему безопасность и возможность действовать.
Никодим вернулся в келью, достал из-за образа письмо, которое написал вчера, и добавил постскриптум: «На меня напали. Послушник ранен. Нужна защита и разрешение выехать в Петербург. Иначе следствие остановится».
Он запечатал письмо и пошел к отцу Фотию просить, чтобы то самое письмо отправили с надежным человеком в город, к тому же молодому чиновнику. Фотий, узнав о нападении на Алексия, только покачал головой и велел одному из доверенных служек немедленно ехать.
Остаток дня Никодим просидел в келье, не зажигая огня, и смотрел в темноту. Где-то в Петербурге лежало тело Буслаева, где-то пряталась книга с тайными письменами императрицы, и где-то бродил убийца, который теперь вышел на его след.
За окном выла метель, заметая следы.
ГЛАВА 2. Императорский след
Метель утихла лишь к утру, оставив после себя сугробы, подступившие к самым окнам монастырских келий. Никодим не спал всю ночь – сидел у остывшей печи, вслушиваясь в вой ветра и шаги за дверью. Ему казалось, что каждую минуту могут ворваться, схватить, утащить в темноту, как Алексия. Но никто не пришел. Монастырь спал тревожным сном, изредка вздрагивая от порывов ветра, сотрясавших ставни.
Под утро он задремал, сидя на лавке, и проснулся от громкого стука в дверь. Рука машинально потянулась к кочерге, единственному оружию, которое было в келье. Но голос за дверью оказался знакомым – молодой, взволнованный:
– Отец Никодим! Открывайте! Это я, Александр Христофорович!
Никодим отодвинул засов. На пороге стоял вчерашний гость, но в каком виде! Шуба его была залеплена снегом, лицо раскраснелось от мороза, а в глазах горело такое возбуждение, что Никодим сразу понял – случилось что-то важное.
– Входите, – сказал он коротко. – Что стряслось? Почему вы сами, а не посыльный?
Молодой человек шагнул внутрь, стряхивая снег с воротника, и тут же заговорил, почти задыхаясь:
– Я получил ваше письмо. То, где вы просили защиты и разрешения выехать. Генерал Бенкендорф велел мне ехать немедленно и передать вам вот это.
Он вытащил из-за пазухи запечатанный конверт с сургучной печатью. Никодим сломал печать, развернул бумагу. Это было официальное предписание за подписью генерал-адъютанта Бенкендорфа, разрешающее монаху Никодиму (в миру Николаю Александровичу Сперанскому) временно оставить Юрьев монастырь для выполнения особого поручения по ведомству, «не терпящего отлагательства». Документ был скреплен печатью и выглядел весьма внушительно.
– Этого достаточно, – сказал Никодим, пряча бумагу за пазуху. – Но почему такая спешка?
– Потому что я привез вам кое-что еще, – Александр Христофорович оглянулся на дверь и понизил голос. – То, что нашли в доме Буслаева при повторном обыске. Генерал приказал обыскать все заново, тайно, не привлекая полицию. И вот что обнаружилось.
Он снял с плеча кожаную сумку, которую носил под шубой, и выложил на стол перед Никодимом несколько предметов: старую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете, стопку писем, перевязанных ленточкой, и небольшую деревянную шкатулку.
– Это из тайника, – пояснил молодой человек. – Второго тайника, о котором не знала полиция. Буслаев устроил его в полу, под половицей, в своей спальне. Мы нашли случайно – один из слуг показал, что покойный иногда по ночам возился в том углу. Мы подняли доску, а там – это.
Никодим уже не слушал. Он открыл тетрадь и погрузился в чтение. Это был дневник Буслаева, который тот вел многие годы. Записи были краткими, часто шифрованными, но для опытного глаза многое становилось ясным.
– Взгляните, – сказал Никодим, указывая на одну из записей, датированную сентябрем 1796 года. – «Был у С. Видел книгу. Та самая, о которой говорил старец. Вензель Е. на переплете. Сомнений нет – из опочивальни. Дорого, очень дорого, но С. не продает. Хранит как зеницу ока».
Александр Христофорович заглянул через плечо.
– Что это значит? Какой С.? И при чем здесь опочивальня?
– Подождите, – Никодим перелистывал дальше. – Вот еще, 1801 год, после смерти Павла. «С. умер. Наследники распродают его собрание. Удалось договориться с племянником. Книга моя. Теперь главное – расшифровать. Но без ключа не обойтись. Нужно искать у староверов».
Никодим откинулся на спинку лавки, глядя на молодого человека горящими глазами.
– Вы понимаете? Он нашел эту книгу еще в 1801 году! И владел ею двадцать четыре года! Но тогда где же она сейчас? Почему ее нет в его коллекции?
– Может быть, продал? – предположил Александр Христофорович.
– Не похоже. Судя по дневнику, эта книга была главным сокровищем его жизни. Он не продал бы ее. Скорее спрятал. И тот, кто его убил, искал именно ее. Но не нашел, потому что Буслаев успел ее перепрятать.
Никодим встал и заходил по тесной келье.
– Нам нужно понять, что это за книга. Откуда она взялась. Кто такой этот «С.», у которого Буслаев ее купил. И что за ключ ему нужен был у староверов.
Он снова сел за стол и принялся внимательно изучать дневник, перелистывая страницу за страницей. Александр Христофорович терпеливо ждал, изредка поглядывая на замерзшее окно.
– Вот! – воскликнул Никодим через полчаса. – Запись 1803 года. «Был в Москве, встречался с П. Тот подтвердил: книга действительно из библиотеки императрицы. После ее смерти все ее бумаги и книги были опечатаны Павлом Петровичем. Но этот экземпляр куда-то исчез. П. полагает, что его успела вынести камер-фрау перед самым приездом Павла. Передала кому-то из доверенных лиц. И этот кто-то – С.».
– Камер-фрау? – переспросил молодой человек. – Кто это?
– Приближенная служанка императрицы, – пояснил Никодим. – Их было несколько. Одна из них, Мария Саввишна Перекусихина, была особенно близка к Екатерине. Говорят, императрица доверяла ей самые сокровенные тайны. Если кто и мог вынести книгу из опочивальни в те часы, когда императрица лежала в агонии, а Павел еще не успел опечатать комнаты, то только она.