Василий Попков – Тридцать шестая буква (страница 4)

Он поднес бумажку к огню, поворачивая так и этак. Орнамент был растительный, но в центре, если приглядеться, можно было разглядеть что-то похожее на крест, но не прямой, а косой, андреевский. Или это игра теней?

Никодим вспомнил последние слова записки: «Берегитесь тех, кто носит крест наоборот». Что это значило? Какие-то сектанты? Или масонский знак? Масоны носили разные символы, но крест наоборот… Он слышал о раскольниках, которые почитали старые обряды, но у них крест был восьмиконечный, правильный. А тут – наоборот. Может быть, перевернутый крест – символ апостола Петра, распятого вниз головой. Но в православии это редкость.

За окном совсем рассвело, но солнца не было, только серое, тяжелое небо, обещавшее новый снегопад. Никодим поднялся, сунул обрывок за пазуху и вышел из трапезной.

На паперти собора он столкнулся с отцом Фотием. Настоятель стоял, кутаясь в роскошную лисью шубу (не чета никому, иночество не мешало ему любить комфорт), и смотрел на Никодима тяжелым, немигающим взглядом.

– Беседовал с гостем? – спросил он, не здороваясь.

– Беседовал, отче.

– Знаю, зачем приезжал. Не мое дело. Мне велено тебя не держать, если что. Но смотри, Никодим. Не наделай глупостей. Здесь ты под защитой Бога и монастырских стен. А там – мир. А мир лежит во зле.

– Я знаю, отче, – сказал Никодим. – Но зло иногда нужно знать в лицо.

Фотий хмыкнул, поправил шубу и пошел к себе, не оглядываясь.

А Никодим остался стоять на паперти, глядя на серое небо. В руке он сжимал обрывок закладки, и края бумаги больно врезались в ладонь.

Где-то там, в Петербурге, лежало тело человека, которого он знал. Где-то там, в неизвестности, бродил убийца. И где-то там, может быть в чьих-то руках, была книга – Кормчая, часть первая и вторая в одном переплете, издание Синодальной типографии 1787 года. Книга, в которой, по словам убитого, спрятано «завещание матери».

Что за мать? Императрица? Или церковь? Или сама Россия?

Никодим вздохнул и пошел в свою келью, готовиться к долгой и, возможно, опасной работе. Четыре года покоя кончились.

– —

Прошло три дня. Никодим почти не выходил из кельи, перебирая в памяти все, что знал о Кормчих книгах и их изданиях. Он написал длинное письмо своему знакомому в Петербург, бывшему сослуживцу, который теперь служил в Публичной библиотеке, с просьбой навести справки об экземплярах синодального издания 1787 года, особенно тех, что были переплетены в один том. Письмо ушло с оказией, но ответа ждать предстояло долго.

Алексий приносил ему еду и новости. Новости были тревожные. В Петербурге произошло восстание, стреляли на Сенатской площади, новый император Николай Павлович жестоко подавил бунт. Многие арестованы, говорят, будут казни. В городе неспокойно, войска патрулируют улицы.

Никодим слушал и мрачнел. В такое время искать убийцу антиквара? Кому это нужно? Но, с другой стороны, именно в такое время легче всего заметать следы. Если убийца связан с теми, кто сейчас вершит судьбы империи, он может уйти от ответа навсегда.

На четвертый день, под вечер, когда уже стемнело и метель завывала за стенами, в келью постучали. Никодим открыл – на пороге стоял Алексий, а за ним – фигура в тулупе, с заиндевевшей бородой.

– К вам это, – сказал Алексий. – Говорит, из города, от племянника.

Фигура вошла, отряхнулась. Это был немолодой уже мужчина, лет сорока, с простым, крестьянским лицом, но одетый в хороший, городской тулуп. Он поклонился Никодиму и, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи сверток, перевязанный бечевкой.

– Велено передать в собственные руки, – сказал он глухо. – От Александра Христофоровича.

Никодим взял сверток, развязал. Внутри была папка с бумагами и письмо. Он пробежал письмо глазами: молодой человек писал, что собрал все сведения, какие смог, и что генерал Бенкендорф очень ждет результатов. Еще он сообщал, что в доме Буслаева были найдены еще несколько странных предметов – старые гравюры с изображением каких-то соборов, но полиция не придала им значения.

Никодим отложил письмо и открыл папку. Там были протоколы допросов слуг, список гостей, посещавших Буслаева в последнюю неделю, опись его коллекции. Никодим углубился в чтение, забыв о посыльном. Тот потоптался, кашлянул.

– Мне ответ надо? – спросил он.

– А? – Никодим поднял голову. – Нет, ответа не надо. Скажи, что я принял и благодарю. И передай на словах: пусть Александр Христофорович поищет в бумагах Буслаева упоминания о книгопродавце из Москвы, некто Селивановский. Я помню, Буслаев с ним переписывался. Может, что-то найдется.

Посыльный ушел, а Никодим до поздней ночи изучал бумаги. Среди гостей Буслаева значились несколько известных коллекционеров, два священника (один из них – протоиерей из Казанского собора) и один странный человек, названный в показаниях дворника как «немец в длинном сюртуке». Немец приходил дважды, в день убийства тоже был, но ушел за час до того, как обнаружили тело. Дворник запомнил его, потому что немец дал ему рубль на чай. Описание: высокий, худой, с рыжими бакенбардами, говорит по-русски с акцентом.

Никодим отложил это описание. Немец – возможно, приезжий ученый или букинист. Но что ему понадобилось у Буслаева? И почему он ушел перед самым убийством? Надо бы узнать, кто этот немец.

Дальше в папке лежали выписки из писем Буслаева. Одно из последних, отправленное за неделю до смерти, было адресовано в Москву, Селивановскому. В нем Буслаев спрашивал о книге: «Нет ли у вас сведений о судьбе экземпляра Кормчей 1787 года, принадлежавшего некогда высокой особе? Я имею основания полагать, что книга эта содержит важные маргиналии, которые могут пролить свет на некоторые обстоятельства конца прошлого века». Ответ Селивановского не сохранился, но на черновике письма Буслаева была пометка карандашом: «Спросить у П. о ломбардах».

Кто такой «П.»? Никодим задумался. Может быть, какой-то букинист? Или коллекционер? Или это инициал? Он перелистал бумаги, но больше ничего не нашел.

Тогда он снова взял обрывок закладки и долго рассматривал его при свете свечи. Ломбард – это крупная буква или орнамент в начале текста. Обычно их печатали с досок, и каждый ломбард был уникален для своего издания. Если удастся определить, из какой именно книги этот фрагмент, можно выйти на след.

Никодим достал свою записную книжку, где у него были зарисовки орнаментов из разных изданий. Он сравнивал, но ничего похожего не находил. Этот рисунок был ему незнаком. Значит, книга редкая, может быть, даже уникальная. Или это не из печатной книги, а из рукописной? Но на обрывке явно печатный орнамент.

Он лег спать далеко за полночь, но сон был тревожный. Ему снилась Кормчая книга, которая летала по комнате, а на полу лежал Буслаев с перерезанным горлом и держал в руке обрывок закладки. Когда Никодим подошел, чтобы забрать бумажку, мертвец открыл глаза и сказал: «Тридцать шестая буква. Ищи тридцать шестую букву».

Никодим проснулся в холодном поту. За окнами выла метель. Он сел на кровати и повторил про себя: «Тридцать шестая буква». В русском алфавите тридцать пять букв. Но что это значит? Может быть, тридцать шестая страница? Или тридцать шестой псалом? Или какой-то шифр?

Он вспомнил, что в некоторых старых книгах ломбарды имели не только декоративное, но и символическое значение. Ими могли обозначать начало важных разделов. Если книга принадлежала Екатерине, она могла выбрать для своих записей определенные места.

Утром, едва рассвело, Никодим пошел в монастырскую библиотеку. Там, в отделе редких книг, хранилось несколько экземпляров Кормчих разных изданий. Он попросил у библиотекаря (старого монаха, который относился к нему с уважением) разрешения поработать с ними. Тот не возражал.

Никодим просидел в библиотеке до вечера, сличая орнаменты. Он нашел несколько изданий – 1653 года, 1787 года (обычный, двухтомный экземпляр) и даже 1816 года. Но ни в одном из них не было такого ломбарда, как на обрывке. Рисунки были похожи, но линии – другие, композиция – иная. Тот ломбард был архаичнее, грубее. Он явно происходил из более старой книги, но напечатан на бумаге конца XVIII века.

Значит, это мог быть оттиск с доски, которая использовалась еще в допетровское время. Такие доски иногда сохранялись в типографиях, и их могли использовать для украшения позднейших изданий, чтобы сэкономить на резьбе новых. Но в синодальных изданиях 1787 года, насколько знал Никодим, использовались новые, изящные заставки, выполненные в стиле классицизма. А этот ломбард был явно старого, «московского» рисунка, с тяжелыми травами и причудливыми переплетениями.

Он закрыл последнюю книгу и откинулся на спинку стула. Глаза слипались, в голове шумело. Но одна мысль не давала покоя: если этот ломбард не из синодального издания 1787 года, то откуда он? Может быть, Буслаев ошибся? Или «Кормчая» в его записке означала не конкретное издание, а вообще Кормчую книгу, а 1787 год – это что-то другое?

Он вспомнил, что в 1787 году Екатерина совершила знаменитое путешествие в Тавриду. Может быть, книга связана с этим? Или с какими-то событиями того года?

В библиотеке уже зажигали свечи, когда Никодим наконец вышел. Он шел по темному коридору, и вдруг его окликнул голос отца Фотия: