Василий Попков – Тридцать шестая буква (страница 3)
– Какой?
Молодой человек полез за пазуху, вытащил кожаный бумажник, развязал тесемки и осторожно, двумя пальцами, извлек маленький, с ноготь величиной, кусочек бумаги. Протянул Никодиму.
– Вот. Это нашли в кулаке убитого. Он сжимал это в правой руке.
Никодим взял бумажку, поднес к глазам. Это был обрывок чего-то явно старого, пожелтевшего, с неровными краями. На одной стороне виднелся фрагмент печатного орнамента – часть заставки или, скорее, ломбарда, крупного инициала. Рисунок был сложный, растительный, с элементами, напоминающими старопечатные книги XVII века. Никодим долго рассматривал, потом перевернул. На обороте – ничего, чистая бумага, но фактура… Он потер край пальцем, понюхал.
– Бумага ручного литья, – сказал он задумчиво. – Довольно старая, но не слишком. Водяных знаков не видно, кусок мал. Печать… Это не наборный орнамент, это гравировка. Видите линии? Такие ломбарды резали на дереве и печатали отдельно. По стилю – вторая половина XVIII века. Но…
Он замолчал, продолжая рассматривать.
– Что – но? – нетерпеливо спросил молодой человек.
– Но для книги того времени это слишком грубо, – сказал Никодим. – В екатерининскую эпоху печатное дело в Синодальной типографии достигло высокого совершенства. Заставки и инициалы были изящными, четкими. А здесь линия дрожит, кое-где завалена краска, видно, что доска старая, стертая. Такое могло быть в книге, напечатанной с досок, которые использовали много раз, еще при Петре или даже при Алексее Михайловиче. Но бумага… бумага не та. Для петровских книг бумага была плотнее, грубее. Эта тоньше, но с характерным желтоватым оттенком. Знаете, что это мне напоминает?
– Что?
– Пробные оттиски. Когда типографщики проверяли старые доски, они иногда делали оттиски на новой бумаге, чтобы посмотреть, как выглядит рисунок. Но зачем вырывать такой оттиск из книги? Или, скорее, вырезать его из целого листа? Кусок слишком мал, чтобы понять, был ли это отдельный лист с пробными оттисками или часть книги.
Никодим отдал обрывок обратно.
– Больше ничего не нашли? – спросил он.
– Почти ничего. Комната была перерыта. Кто-то явно что-то искал. Шкафы открыты, книги на полу, но, странное дело, ничего не пропало. Деньги, серебро, иконы – все на месте. Только книги переворошили. Многие вынуты из шкафов, разложены на столе, на полу. Создавалось впечатление, что искали что-то конкретное, может быть, даже не книгу, а закладку, листок, письмо. Но ничего похожего не нашли. Кроме этого обрывка, зажатого в руке убитого.
– И полиция решила, что это связано с книгами?
– Полиция решила, что это ограбление, которое не удалось. Может быть, воры спугнули. Дело передали квартальному, тот составил протокол и… забыл. Слишком много сейчас других забот, сами знаете.
Никодим знал. Декабрь 1825 года был временем смуты. Двадцатипятилетнее царствование Александра I только что прервалось его смертью в Таганроге. В Петербурге шла борьба за престол между Константином и Николаем, народ не понимал, кто царь, войска приводили к присяге то одному, то другому. Было не до убитого антиквара.
– Так почему же ваше высокопоставленное лицо заинтересовалось этим делом? – спросил Никодим прямо.
Молодой человек оглянулся на дверь, потом полез в другой карман и достал сложенный лист бумаги.
– Вот что нашли в столе убитого. Тайник, очень хитрый, в подлокотнике кресла. Когда тело выносили, кресло уронили, и подлокотник отвалился, а там – это. Записка.
Никодим взял лист, развернул. Бумага была плотная, с вензелем, почерк – мелкий, бисерный, явно писал человек образованный, но в спешке или в волнении.
«Если со мной что случится, ищите Кормчую. Ч.1—2 в одном переплете. Синод, 1787. Там, где ломбарды, там и правда. Это завещание матери. Берегитесь тех, кто носит крест наоборот. Буслаев».
Никодим перечитал дважды, потом поднял глаза на молодого человека.
– Что значит «завещание матери»?
– Не знаем. Но само название книги… Кормчая. Это же свод церковных законов?
– Не только. Это основа русского права. Канонического, церковного. Но в ней есть и гражданские законы – из византийских источников. Кормчая книга много раз издавалась. Издание 1787 года – синодальное, довольно распространенное, хотя и не массовое. Но Буслаев пишет про какой-то конкретный экземпляр. «Ч.1—2 в одном переплете». Обычно их переплетали отдельно, но иногда заказчики просили соединить оба тома в один. Роскошный переплет, кожа, золотое тиснение. Такие экземпляры делали для высоких особ.
– Для императрицы? – быстро спросил молодой человек.
Никодим усмехнулся.
– Вы тоже об этом подумали? «Завещание матери»… Убитый антиквар, который интересовался XVIII веком… Екатерина Великая умерла в 1796 году. Оставила ли она завещание? Официально – да, но его содержание известно. А тут речь о каком-то другом, тайном, спрятанном в книге. В Кормчей.
– Вы знали Буслаева, – сказал молодой человек. – Он мог рассказать вам об этом?
– Никогда. Мы не были настолько близки. Но я знаю его коллекцию. У него были уникальные вещи. Если он напал на след такого экземпляра, он мог за это поплатиться. Вопрос – кто охотится за этой книгой? И зачем?
Никодим встал, прошелся по трапезной. Мысли лихорадочно работали, перебирая варианты. Четыре года затвора не притупили его аналитических способностей.
– Этот обрывок, – сказал он, останавливаясь. – Ломбард. Вы говорите, на месте убийства нашли только это?
– Да. И записку в тайнике.
– Странно. Если убийца искал книгу, почему он не взял закладку? Или она выпала из книги, когда ее вырывали из рук Буслаева? Но тогда книга должна была быть рядом. А ее нет. Значит, либо убийца книгу забрал, либо Буслаев успел ее спрятать. Но тогда зачем он держал в кулаке эту бумажку? Как улику? Как знак?
Никодим подошел к окну, за которым белела снежная муть.
– У меня к вам вопрос, – сказал он, не оборачиваясь. – Почему вы приехали ко мне? Кто надоумил?
Молодой человек помялся.
– Генерал Бенкендорф… Он слышал о вас от графа Аракчеева. Граф упомянул, что в свое время вы блестяще раскрыли дело о подложных духовных грамотах. И что вы знаток именно церковных документов. Генерал решил, что вы могли бы помочь.
– Аракчеев? – Никодим резко обернулся. – Этот человек меня и сгноил в монастыре. Его стараниями я здесь. И теперь он меня вспомнил?
– Граф при делах не состоит, – поспешно сказал молодой человек. – Это просто случайное упоминание в разговоре. Генерал Бенкендорф действует по своей инициативе.
– Инициатива, – хмыкнул Никодим. – В такое время? Когда в столице неспокойно, когда неизвестно, кто будет императором, Бенкендорфу есть дело до убитого антиквара и какой-то старой книги?
Он пристально посмотрел на молодого человека. Тот отвел глаза.
– Хорошо, – сказал Никодим после долгой паузы. – Допустим, я соглашусь вам помогать. Что я получу взамен? Обещание свободы? Но я знаю цену таким обещаниям. Стоит мне найти эту книгу, и меня либо убьют, либо оставят здесь до конца дней.
– Генерал готов подписать бумагу, что вы сотрудничаете с ним по его личному поручению, – быстро сказал молодой человек. – Эта бумага будет храниться в надежном месте. Если вы выполните задание, вас помилуют. Генерал имеет влияние на будущего императора.
– На будущего? – переспросил Никодим. – А вы уже знаете, кто будет императором?
Молодой человек смешался.
– Я… я ничего не знаю. Но генерал уверен, что порядок будет восстановлен.
Никодим усмехнулся.
– Ладно. Бумаги мне вашей не надо. Я помогу вам, потому что… потому что мне надоело колоть дрова. И потому что Иван Гаврилович Буслаев был, в общем-то, неплохим человеком. Я хочу знать, кто его убил.
Он снова подошел к столу, взял обрывок закладки.
– Это оставьте мне. И записку перепишите. А оригинал пусть хранит у себя ваш генерал. Мне нужны подробности: кто видел Буслаева в последние дни, с кем он встречался, какие письма получал. Сможете достать?
– Постараюсь.
– И еще. Узнайте, не продавал ли Буслаев недавно какие-нибудь книги или, наоборот, не покупал ли что-то редкое. Особенно из эпохи Екатерины. И проверьте его переписку с букинистами. Может, он наводил справки о Кормчей 1787 года.
Молодой человек кивал, запоминая.
– Мне нужно будет как-то с вами связываться, – сказал он.
– Приезжайте. Отец Фотий получил, видимо, инструкции. Скажете, что вы мой племянник, привезли гостинцы. Алексия, послушника, можете подкупить – он не продаст, но за доброе слово и медный грош душу отдаст. Через него и передавайте письма.
Они еще поговорили с полчаса, обмениваясь предположениями, но больше Никодим слушал, задавал наводящие вопросы. Молодой человек рассказал, что в доме Буслаева, кроме книг, была большая коллекция гравюр и икон, и что никто из домашних ничего не видел и не слышал – убийство произошло днем, когда слуги отлучились по делам. Дверь была не взломана, значит, Буслаев сам впустил убийцу.
– Круг подозреваемых узок, – сказал Никодим. – Кого он мог впустить? Только знакомых, причем таких, кому доверял. Среди букинистов, коллекционеров, может быть, священников. Ищите среди них.
Когда молодой человек уехал, Никодим долго сидел в трапезной один, глядя на огонь в печи. Он держал в руках обрывок закладки и думал о том, что ломбард – это не просто украшение. В старых книгах каждый элемент имел значение. И если Буслаев зажал в кулаке именно этот кусочек, значит, он хотел что-то сказать. Может быть, указать на книгу, из которой он вырвал этот лист. Но книга исчезла.