Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 9)

– В Пушкине, – сказал он. – Екатерининский дворец. Ты знаешь, где это?

– Нет.

– Под Ленинградом. Царское Село. Там дворец… Большой, красивый. Немцы его разграбили, но стены остались. Личный кабинет директора музея. На втором этаже, окна в парк.

Анна кивала, стараясь запомнить каждое слово.

– Там пол паркетный. Один квадрат отходит. Если нажать – поднимется. Под ним тайник. Неглубоко, просто яма в бетоне. Я туда икону положил. Спаса Нерукотворного. В окладе. А в иконе – список. Вложен между доской и окладом.

– Икона Спаса Нерукотворного, – повторила Анна. – В кабинете директора. Тайник в полу.

– Да. – Он выдохнул с облегчением. – Ты запомнила. Молодец. Я знал, что ты сможешь.

– Но почему я? – вырвалось у Анны. – Почему не своим?

Он усмехнулся. Криво, горько:

– Своим… Свои сейчас кто? Я три года за линией фронта. Не знаю, кто жив, кто мертв, кто предатель. А ты – медсестра. Ты чужая. Ты ни с кем не связана. Тебе можно доверить.

– Но я не смогу… Я здесь, в медсанбате. Я не могу уехать.

– Сможешь, – сказал он твердо. – Когда придет время – сможешь. Ты должна. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто не вернулся. Ради правды.

Он снова закашлялся, и на этот раз кашель был страшным – захлебывающимся, с бульканьем. Анна поняла: начинается агония. Легкие заполнялись кровью, сердце сдавало.

– Лида… – прошептал он, и взгляд его снова стал мутным, блуждающим. – Прости меня… Я не вернусь…

– Ты вернешься, – сказала Анна, хотя знала, что это ложь. – Ты обязательно вернешься.

– Нет… – Он мотал головой, и слезы текли по его щекам – крупные, мужские, страшные слезы. – Я все знаю… Я умираю… Но ты… Ты должна…

Он замолчал. Глаза его смотрели куда-то вдаль, мимо Анны, мимо стен операционной, мимо всего этого мира. Губы шевелились беззвучно.

Анна сжала его руку:

– Я запомню. Я все сделаю. Обещаю тебе.

Он, кажется, услышал. На мгновение взгляд его прояснился, остановился на ее лице. Он улыбнулся – той же детской, счастливой улыбкой, которой улыбался, принимая ее за Лиду.

– Спасибо… – прошептал он. – Ты даже не знаешь… как это важно…

И затих.

Анна сидела, не отпуская его руки. Ждала, когда вернется дыхание, когда дрогнут веки, когда пальцы снова сожмут ее ладонь. Но ничего не происходило.

Он был мертв.

Она не сразу это поняла. Слишком много раз за войну она видела смерть, слишком хорошо знала этот переход – из живого в неживое. Но сейчас, в тишине операционной, при свете керосиновой лампы, смерть пришла так тихо, так незаметно, что потребовалось время, чтобы осознать.

Анна положила его руку на грудь. Закрыла глаза – веки уже начинали холодеть. Перекрестилась.

– Прости, – сказала она. – Мы сделали все, что могли.

Слова были пустыми, формальными. Она произносила их сотни раз, и каждый раз они значили одно и то же: мы проиграли. Смерть выиграла этот бой.

Она посидела еще минуту, глядя на его лицо. Теперь, когда боль ушла, оно было спокойным и красивым. Молодое лицо человека, который не дожил до тридцати. Который три года ходил за линию фронта, рисковал, убивал, выживал – и погиб от случайного осколка уже на своей земле.

В кармане ее халата лежал огрызок химического карандаша. Анна достала его, поискала глазами бумагу. Ничего не было – только старые бинты, только вата, только перевязочный материал.

Она оторвала кусок чистого бинта, разгладила на колене. И записала.

Крупными, неровными буквами, чтобы не забыть, чтобы не перепутать:

Пушкин. Екатерининский дворец. Кабинет директора. 2 этаж. Окна в парк. Тайник в полу (паркет отходит). Икона Спаса Нерукотворного. В окладе – список предателей. Янтарная комната.

Она перечитала, свернула бинт в крошечный квадратик. Спрятала в самый потайной карман телогрейки – тот, что был зашит с внутренней стороны, где хранила материнскую иконку и фотографию брата.

Потом встала, подошла к двери, открыла.

В коридоре было пусто. Только в конце, у палат, маячила фигура санитара. Анна позвала:

– Дядя Вася! Помогите.

Санитар подошел быстро, глянул на стол, на мертвого, крякнул:

– Готов?

– Готов.

– Царство ему небесное. – Дядя Вася перекрестился широко, размашисто, как деревенские. – Красивый парень. Жалко.

– Отнесите в морг, – сказала Анна. – Я потом оформлю.

– Сделаем.

Он взялся за носилки, ловко переложил тело. Анна помогла придержать, поправила простыню, которой прикрыли лицо. Когда носилки двинулись к выходу, она отвернулась.

Не могла смотреть.

Она вышла на крыльцо.

Ночь была холодной, звездной. Мороз щипал щеки, забирался под воротник шинели. Анна достала кисет, свернула цигарку. Руки дрожали, табак сыпался мимо, пришлось делать три попытки, прежде чем получилось закурить.

Глубоко затянулась. Выдохнула дым в черное небо.

В голове крутились его слова. «Сорок семь человек. Сорок семь предателей». Целая армия предателей. Люди, которые жили рядом, улыбались, ходили на работу, а сами помогали врагу вывозить национальное достояние.

Янтарная комната. Анна слышала это название, но смутно. Какая-то диковина из дворцов, о которых писали в газетах. Но для него это было важно. Важнее жизни.

Почему он доверился ей? Почему решил, что именно она, случайная медсестра, должна выполнить его последнюю волю?

Может быть, потому что у нее были глаза, которые смотрели на него не как на «немецкую форму», а как на человека? Может быть, потому что она держала его за руку и не отпускала, когда он умирал?

Она не знала. Но знала другое: теперь это ее тайна. Ее ответственность. И она должна сделать так, чтобы список попал в надежные руки.

Вопрос только – в чьи?

Кравцов? Хороший хирург, хороший человек, но он военный, он обязан доложить начальству.

Тетя Паша? Старая, опытная, прошедшая блокаду. Ей можно верить. Но она тоже подчиняется приказам.

Анна докурила, затушила окурок о перила, спрятала в карман.

И вдруг подумала о Марке.

Марк. Лейтенант из разведки. Ленинградец, историк, человек, который понимает ценность таких вещей. Ему можно довериться. Он не из СМЕРШа, он не обязан никому докладывать. Он просто человек, который…

Который ей нравится.

Анна усмехнулась своим мыслям. До романов ли сейчас? До симпатий ли? Война, смерть, предатели, тайники – и вдруг какое-то глупое, девчоночье «нравится».

Но внутри уже зрело решение. Марк уедет через несколько дней в Ленинград. У него отпуск после ранения. Он сможет проверить. Он сможет найти.

А она даст ему адрес.

Она вернулась в сестринскую. Зина спала, уткнувшись носом в подушку. Тихо похрапывала. Анна разделась, легла на свою койку, укрылась шинелью.

Сон не шел.