Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 11)

Луговой снова посмотрел на нее. На этот раз взгляд его был тяжелым, давящим, словно он пытался пробуравить ее насквозь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я проверю. Если выяснится, что вы что-то скрываете… Сами понимаете, чем это грозит.

– Понимаю.

– Вот и славно. – Он вдруг улыбнулся – холодной, официальной улыбкой, которая не коснулась глаз. – Вы свободны, Анна. Если вспомните что-то еще – немедленно свяжитесь со мной. Я буду в соседней деревне, у коменданта.

– Хорошо.

Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее:

– Постойте. Еще один вопрос.

Анна обернулась.

– Вы из Псковской области, насколько я знаю?

Внутри у нее все оборвалось. Откуда? Откуда он знает?

– Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Из-под Опочки.

– Оккупация?

– Была.

– Как оказались у своих?

– Вышла с частью. Пробиралась лесами.

– Проверку проходили?

– Да. В фильтрационном лагере под Калинином.

– Чисто?

– Чисто.

Луговой кивнул, словно запоминая. Потом махнул рукой:

– Идите.

Анна пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Каждый шаг давался с трудом – ноги стали ватными, в голове шумело. Она заставила себя не ускоряться, не оборачиваться, идти ровно, как ни в чем не бывало.

Только завернув за угол, она прислонилась к стене и перевела дух.

Знал. Он уже знал про нее. Про Псков, про оккупацию, про фильтрационный лагерь. Проверил за ночь. Или у него были люди, которые проверили. Это значило одно: он серьезен. Очень серьезен.

Рука машинально потянулась к карману, где лежал заветный квадратик бинта. На месте. Спрятан глубоко, в потайной карман, зашитый с внутренней стороны телогрейки. Туда, где хранились материнская иконка и фотография брата.

Она пошла дальше, в перевязочную. Надо было работать. Работа – лучшее лекарство от страха.

В перевязочной уже кипела жизнь. Зина металась между двумя столами, успевая обрабатывать сразу троих. Увидев Анну, она выдохнула:

– Анька! Где ты ходишь? Тут зашиваются совсем!

– Иду, – сказала Анна, на ходу закатывая рукава.

Они работали молча, сосредоточенно. Раненые шли один за другим – легкораненые, которых надо было перевязать и отправить обратно в часть, и тяжелые, которых готовили к эвакуации в тыл. Анна шила, мазала йодом, накладывала повязки, и голова постепенно очищалась от страха.

К полудню пришла тетя Паша, отвела Анну в сторону:

– Ну что? Говорил с тобой этот?

– Говорил.

– И чего хотел?

– Спрашивал про того разведчика. Что говорил перед смертью.

– А ты что?

– Что бредил. Звал Лиду.

Тетя Паша покачала головой:

– Правильно. Этим людям лишнего говорить не надо. Они свое дело знают, но… всякие бывают.

– Вы его знаете? – спросила Анна.

– Лугового-то? Слышала. Говорят, крутой. Из молодых, да ранний. В СМЕРШе с сорок второго. Много дел раскрыл. Но и грехов на нем немало.

– Каких грехов?

– А таких. Любит он, говорят, чужими руками жар загребать. Если находит что-то ценное – себе тянет. А если предателя ловит – то не всегда того, кто на самом деле предатель.

Анна помолчала, переваривая услышанное.

– Значит, ему верить нельзя?

– Верить? – Тетя Паша усмехнулась. – Девонька, на войне вообще никому верить нельзя. Кроме себя самой. И еще, может, пары человек, которых судьба проверила.

– А вы? – спросила Анна вдруг. – Вам можно верить?

Тетя Паша посмотрела на нее долгим взглядом. В глазах ее мелькнуло что-то – то ли боль, то ли понимание.

– Мне можно, – сказала она тихо. – Я блокаду пережила. Я таких, как Луговой, насквозь вижу. И я тебе ничего плохого не сделаю. Запомни это.

– Запомню, – сказала Анна.

Они разошлись по своим делам. Но слова тети Паши запали в душу. «Никому нельзя верить». Может, она и права. Может, и ей нельзя верить до конца? Может, и Марку нельзя?

Нет. Марку можно. Анна чувствовала это нутром. Марк – другой. Марк – свой.

Она поймала себя на том, что думает о нем постоянно. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, не стесняясь подшучиваний бойцов. О том, как он сказал: «Я вас обязательно свожу в Ленинград».

Глупости. Какие теперь Ленинграды? Война.

Но внутри жила надежда.

После обеда Луговой снова появился в медсанбате.

На этот раз он прошел прямо в палаты, где лежали раненые, привезенные ночью. Анна видела в окошко, как он ходит между койками, останавливается, о чем-то спрашивает. Бойцы отвечали неохотно, отворачивались, прятали глаза. Никто не любил разговоры с особистами.

Потом он зашел к Кравцову. Просидел у него в комнате около часа. О чем они говорили – неизвестно, но когда Кравцов вышел, лицо у него было серое, а руки дрожали – не от усталости, от злости.

– Что он хотел? – спросила Анна, когда они остались вдвоем в операционной.

– Того же, чего и у тебя. – Кравцов закурил, жадно затягиваясь. – Что говорил раненый. Не говорил ли чего важного. Не передавал ли документы.

– И что ты сказал?

– А что я мог сказать? Что он умер на столе, не приходя в сознание. Что я даже не знаю, как его зовут.

– Он поверил?

– Не знаю. – Кравцов покачал головой. – С такими, как Луговой, никогда не знаешь. Он может улыбаться, а сам уже статью на тебя готовить.

– За что? Мы же ничего не сделали.