Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 8)
– Кто он? – спросила она тихо.
– Не знаю, – ответил Кравцов, не отрываясь от работы. – И не узнаем, пока не очнется. Если очнется.
– Документов нет?
– Какие документы в такой форме? Если бы его фрицы поймали – расстрел на месте. Он даже наши документы не мог взять – провалил бы задание.
Анна кивнула. Она знала о работе разведчиков немного, но достаточно, чтобы понимать: этот человек шел на смерть каждый день, каждый час. И сейчас, на операционном столе, он платил по счетам.
Прошел час. Потом второй. Кравцов работал без перерыва, без единой минуты отдыха. Тетя Паша сменила Анну у инструментов, потом Зина. Анна выходила в коридор покурить, глотала холодный воздух, пытаясь унять дрожь в руках, и возвращалась обратно.
Раненый держался. Пульс оставался слабым, но ровным. Дыхание стало глубже. Кравцов зашил кишечник, убрал осколки из печени, перевязал поврежденные сосуды.
– Чудо, – сказал он, когда последний шов был наложен. – Просто чудо. Такую рану редко кто переживает. Если доживет до утра – будет жить.
– Доживет, – сказала Анна с той уверенностью, которой не чувствовала.
Кравцов посмотрел на нее устало, с тенью улыбки:
– Ты всегда так говоришь. И часто угадываешь.
– Потому что хочу угадывать.
Он кивнул, снял перчатки, бросил их в таз. Руки у него дрожали мелкой дрожью – от напряжения, от усталости, от того, что четыре часа подряд он держал человеческую жизнь на кончиках пальцев.
– Анна, побудь с ним, – попросил он. – Первые часы самые важные. Если что – зови.
– Хорошо.
Она осталась одна в операционной. Тяжелый запах крови и йода смешивался с запахом лекарств и еще чем-то неуловимым – может быть, с запахом смерти, который Анна научилась различать за версту. Но здесь смерти пока не было. Здесь была жизнь, цепляющаяся за существование из последних сил.
Она села на табурет рядом с носилками, на которые переложили раненого. Смотрела на его лицо, слушала дыхание, считала пульс. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.
ГЛАВА 4. ШЕПОТ В БРЕДУ
Анна осталась одна.
Кравцов ушел, бросив на ходу: «Если что – зови». Тетя Паша увела Зину перевязывать остальных раненых, привезенных с той же партией. В операционной установилась та особенная тишина, которая бывает только после долгой и тяжелой работы, – тишина выдоха, тишина временного перемирия со смертью.
Раненый лежал на столе неподвижно. Анна поправила под ним простыню, подложила под голову свернутую шинель вместо подушки. Лицо его было белым как мел, только под глазами залегли синие тени да губы, искусанные в кровь, выделялись темными пятнами. Она нащупала пульс – слабый, нитевидный, но ровный. Живой пока. Живой.
Села на табурет рядом. Придвинула поближе керосиновую лампу – так, чтобы свет падал на лицо раненого, и можно было заметить малейшее изменение. В руках держала флакон с нашатырем – на всякий случай.
За окнами выл ветер. Где-то далеко ухали пушки – наши били по финским позициям, или финны по нашим, Анна уже не различала. Здесь, в маленькой комнатке с высокими финскими окнами и облупившейся краской на стенах, был свой мир – мир борьбы за одну-единственную жизнь.
Она смотрела на раненого и думала.
Кто он? Откуда? Сколько ему лет? На вид – около двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо интеллигентное, тонкое, с правильными чертами. Такие лица бывают у людей, которые до войны учились в университетах, читали книги, спорили о стихах. Может быть, он тоже был историком, как Марк? Или филологом? Или художником?
Немецкая форма на нем была рваная, пропитанная кровью и грязью. Анна машинально отметила про себя: шинель мышиного цвета, мундир с погонами обер-ефрейтора, сапоты с широкими голенищами – хорошие сапоги, добротные. Под мундиром – серая рубашка, тоже немецкая, и нательное белье из тонкого трикотажа, не наше, не грубое.
Он шел с той стороны. Был там, у немцев. Выполнял задание. Рисковал жизнью каждый день, каждый час. И вот теперь лежит здесь, на операционном столе, и неизвестно, увидит ли рассвет.
Анна вздохнула. Сколько их таких прошло через ее руки? Сотни? Тысячи? Она давно сбилась со счета. Каждый был чьим-то сыном, братом, мужем, отцом. Каждого кто-то ждал. И многие не дождались.
Но этот был особенным. Не потому, что красивое лицо или молодая. А потому, что пришел оттуда, из-за линии фронта. Потому, что знал то, чего не знали другие. И уносил это знание с собой.
– Держись, – сказала она ему шепотом. – Ты же разведчик, вы живучие. Держись.
Он не ответил. Только веки чуть дрогнули, словно он слышал ее сквозь беспамятство.
Время тянулось медленно. Анна сидела, считала пульс каждые пять минут, меняла холодные компрессы на лбу, смачивала губы водой. Рана была зашита, но опасность не миновала – перитонит мог вернуться, могло начаться заражение крови, могло случиться все что угодно. Организм боролся сам, и Анна могла только помогать ему этой борьбе – теплом, покоем, вниманием.
Через час раненый забеспокоился.
Сначала чуть заметно задвигались пальцы на руке. Потом дернулась голова, и по лицу пробежала судорога. Анна наклонилась, взяла его за руку:
– Тише, тише. Я здесь. Все хорошо.
Он не слышал. Губы зашевелились, из горла вырвался невнятный звук. Анна придвинулась ближе, пытаясь разобрать слова.
– Нет… – прошептал он. – Не надо… Я сам…
Бред. Обычный бред, какой Анна слышала сотни раз. Раненые в горячке говорили о чем угодно – о доме, о матери, о бое, о том, как бегут по полю под пулями. Но в этом бреде было что-то особенное – напряжение, страх, отчаяние.
– Лида… – выдохнул он вдруг отчетливо. – Лидочка, прости…
Анна вздрогнула. Лида. Женское имя. Жена? Невеста? Сестра?
– Не уходи… – продолжал он. – Не оставляй меня… Я вернусь, я обязательно вернусь…
Он метался, дергал головой, и Анна едва удерживала его, чтобы не дай бог не повредил швы. Сила в нем была нечеловеческая – даже сейчас, на грани смерти, он сопротивлялся, боролся, цеплялся за жизнь.
– Тихо, тихо, – повторяла Анна. – Я здесь. Я никуда не уйду.
Он открыл глаза.
Это было так неожиданно, что Анна отшатнулась. Глаза его – темные, огромные на бледном лице – смотрели на нее с таким напряжением, с такой мукой, что у нее перехватило дыхание.
– Лида… – прошептал он. – Ты пришла… Я знал, что ты придешь…
Анна поняла: он не видит ее. Он видит кого-то другого – ту самую Лиду, которую звал в бреду. Галлюцинация, игра умирающего мозга. Она не стала спорить.
– Да, – сказала она тихо. – Я здесь. Я пришла.
Он улыбнулся. Странная, детская, счастливая улыбка осветила его лицо, сделав его почти прекрасным.
– Я знал… – повторил он. – Я знал, что ты дождешься. Я так боялся, что не успею…
– Ты успел, – сказала Анна. Голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало. – Ты все успел.
Он сжал ее руку. С такой силой, что Анна едва не вскрикнула – пальцы хрустнули, кости, казалось, сейчас сломаются. Она терпела, не отнимая руки. Понимала: это последнее, за что он цепляется в этом мире.
– Слушай, – сказал он, и голос его стал четким, почти нормальным. – Слушай меня внимательно. У меня мало времени.
– Я слушаю.
– Они не нашли, – выдохнул он. – Все искали, а я спрятал. Так хорошо спрятал, что никто не найдет. Только ты.
– Что спрятал? – спросила Анна, наклоняясь совсем близко.
Он закашлялся. На губах выступила розовая пена. Анна промокнула ее бинтом, приподняла ему голову, чтобы легче было дышать.
– Документы, – прохрипел он. – Список. Там все имена. Все, кто помогал… Кто продал…
– Продал что?
– Янтарную комнату. – Он произнес эти слова с такой ненавистью, что Анна вздрогнула. – Немцам. Когда дворец заняли. Они вывозили, а наши помогали. Указывали, где что лежит. Как выносить. Куда грузить. Получали за это пайки и право жить.
Анна молчала, боясь проронить слово.
– Я все записал, – продолжал он. – Каждую фамилию. Каждое имя. Где кто жил, кем работал, кому помогал. Сорок семь человек. Сорок семь предателей.
– Где это? – спросила Анна. – Где ты спрятал?
Он закрыл глаза. На мгновение Анне показалось, что он уходит, теряет сознание. Но он снова открыл глаза – и взгляд его был ясным, осмысленным, страшным в своей ясности.