Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 7)
– Я провожу.
– Не надо. Сама дойду.
Она уже взялась за дверь, когда он окликнул:
– Приходи.
И вышла в ночь.
А он остался сидеть в сарае, глядя на мерцающий свет фонарика, и улыбался чему-то своему, сокровенному.
На следующее утро тетя Паша поймала Анну в коридоре:
– Ты чего это по ночам шастаешь? – спросила она без злости, скорее для порядка. – Я видела, как ты в сарай шла.
Анна замерла. Но тетя Паша только вздохнула:
– Дура ты, Аня. На войне нельзя к людям привыкать. Убьют его завтра – что делать будешь?
– Не убьют, – сказала Анна твердо.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
Тетя Паша покачала головой, но ничего не сказала. Только погрозила пальцем и ушла по своим делам.
А Анна пошла в палаты, и на сердце у нее было легко, почти празднично.
Она знала, что это глупо. Знала, что война не прощает привязанностей. Знала, что каждый день может стать последним.
Но Марк обещал прийти.
И это было важнее всего.
ГЛАВА 3. ТОТ, КТО ПРИШЕЛ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ
Анна проснулась от гула моторов.
Это был не тот ровный, далекий гул, который сопровождал их дни и ночи, став привычным фоном существования. Это был надрывный, захлебывающийся рев машин, которые шли на пределе возможностей, выжимая из моторов последнее. Так ездят только в одном случае – когда в кузове лежат те, кто может не доехать.
Она села на койке, еще не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, руки уже шарили по полу в поисках сапог. Рядом заворочалась Зина, что-то простонала спросонья.
– Тихо, – бросила Анна. – Спи. Я сама.
Она натянула сапоги на босу ногу, накинула шинель поверх ночной рубашки и выскочила в коридор. Там уже было светло – кто-то зажег все лампы, какие были. Тетя Паша бежала навстречу, на ходу застегивая халат.
– Слышала? – крикнула она.
– Слышала.
– Готовь операционную. Кравцова будить?
– Уже иду.
Анна свернула к комнатушке, где жил хирург. Кравцову выделили бывший кабинет финского завуча – маленькую клетушку с продавленным диваном и письменным столом. Она постучала – раз, другой, третий. Дверь открылась почти мгновенно – Кравцов стоял на пороге уже одетый, с заспанным лицом, но полностью собранным.
– Слышу, – сказал он коротко. – Иду.
Они встретились в операционной. Тетя Паша уже разложила инструменты, зажгла спиртовки, приготовила йод и бинты. Зина прибежала следом, бледная, с мокрым от умывания лицом.
– Сколько? – спросил Кравцов, надевая перчатки.
– Не знаю, – ответила Анна. – Сейчас узнаем.
Машины подъехали через пять минут – три грузовика, одна санитарная летучка. Анна выскочила на крыльцо, и первое, что она увидела, был свет фар, выхватывающий из темноты мокрый снег, лица санитаров и носилки. Много носилок.
– Сколько? – крикнула она подбежавшему старшине.
– Двенадцать. Четверо тяжелых. Один – совсем плох.
– Кто?
– Разведка, – старшина отвел глаза. – С той стороны возвращались. Попали под минометный обстрел уже на нашей территории. Там такое…
Он не договорил, махнул рукой и побежал обратно к машинам.
Анна подошла к носилкам, которые санитары уже выгружали на снег. Четверо тяжелых лежали отдельно. Трое – в обычном нашем обмундировании, залитом кровью. А четвертый…
Она остановилась, вглядываясь.
Человек на носилках был одет в немецкую форму. Мышиного цвета шинель, сапоги с широкими голенищами, пилотка с орлом – все чужое, вражеское, вызывающее мгновенный спазм в горле. Анна шагнула ближе, готовая ко всему. Но в свете фар увидела лицо.
Русское лицо. Своё.
Молодое, лет двадцати пяти, заострившееся от боли и потери крови. Глаза закрыты, губы искусаны в кровь. На груди, поверх немецкой шинели, расплывалось огромное темное пятно.
– Разведчик, – выдохнула подоспевшая Зина. – Смотри, форма немецкая…
– Вижу, – оборвала Анна. – Не стой столбом. Тащите в операционную. Первым его.
Четвертого понесли сразу. Анна шла рядом, держа раненого за руку – пульс был, но слабый. Человек дышал с трудом, со свистом, и каждый выдох сопровождался булькающим звуком.
– Перитонит, – сказал Кравцов, мельком взглянув на носилки. – И осколочные множественные. Готовьте всё. Анна, со мной. Зина, остальных – в палаты, по возможности быстро.
Операционная наполнилась людьми. Анна разрезала на раненом одежду – немецкую шинель, мундир, рубашку. Под всем этим обнаружилось тело, иссеченное осколками. Мелкие ранки покрывали руки, плечи, грудь. Но главное было в животе – огромная рваная рана, из которой тонкой струйкой сочилась сукровица с примесью желчи.
– Глубоко, – констатировал Кравцов, вглядываясь. – Кишечник задет, печень, скорее всего, тоже. Давно?
– Спросить не у кого, – ответила Анна. – Может, час, может, два. Пока довезли…
– Ясно.
Кравцов работал молча, быстро, с той виртуозной точностью, которая отличала его от всех других хирургов, каких Анна видела за войну. Руки его двигались словно сами по себе, отдельно от тела, – зажимы, тампоны, швы, снова зажимы. Анна подавала инструмент, вытирала кровь, следила за пульсом и дыханием.
– Давление падает, – сказала она через полчаса.
– Вижу. Адреналин есть?
– Последняя ампула.
– Давай.
Анна вскрыла ампулу, набрала в шприц, вколола прямо в сердце. Раненый дернулся, выгнулся дугой, но глаз не открыл.
– Держись, парень, – сказал Кравцов негромко. – Ты же с той стороны пришел, значит, живучий. Держись.
Анна смотрела на лицо раненого. Оно было спокойным, даже красивым в своей заостренной мужественности. Высокий лоб, темные брови, резкие складки у губ. Таким лицам место в кинохронике, на плакатах «Родина-мать зовет». А не здесь, на окровавленном столе, с развороченным животом.