Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 6)

– Тогда до встречи, Анна.

Он вышел, а она осталась стоять посреди столовой, глядя на закрывшуюся дверь. Подошла Зина, толкнула в бок локтем:

– Ты чего? Уставилась как на привидение.

– Да так… – Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение. – Пойдем работать.

– Ой, Анька, – Зина хитро прищурилась. – Я все видела. Ты на него смотрела так, как на Кравцова ни разу не смотрела.

– На Кравцова все смотрят, – отрезала Анна. – А этот… просто лейтенант. Легкораненый.

– Легкораненый, ага. – Зина засмеялась. – Ну-ну.

Анна отмахнулась и пошла в перевязочную. Но весь день, среди бинтов и йода, среди стонов и просьб, она нет-нет да ловила себя на том, что думает о нем. О его глазах, о его голосе, о том, как он крутил ворот у колодца, ничуть не смущаясь подшучиваний бойцов.

К вечеру, когда смена наконец закончилась, Анна вышла на крыльцо покурить. Уже стемнело, небо затянуло тучами, с леса тянуло сыростью и прелой листвой. Она курила, глядя на огонек цигарки, и думала.

Война – странное время. Здесь все спрессовано, ускорено, здесь люди сходятся за дни так, как в мирной жизни не сходились за годы. Здесь смерть ходит рядом, и от этого жизнь становится острее, горячее, словно последняя спичка в промерзших пальцах.

Она вспомнила его слова: «Я вас обязательно свожу в Ленинград». Глупость, конечно. Какая экскурсия, какой Ленинград? Завтра его часть уйдет на переформирование, послезавтра – обратно на фронт, и через месяц он будет лежать где-нибудь под Нарвой или под Таллинном, и кто-то другой – или она сама – будет перевязывать его уже по-настоящему. Или не перевязывать.

Такова война. Здесь не строят планов.

Но почему-то сегодня Анна позволила себе маленькую слабость – представила, как идет по набережной, а рядом этот лейтенант с серыми глазами, и показывает ей город, которого она никогда не видела.

Глупости, конечно.

Она затушила окурок, пошла в сестринскую.

Зина уже спала, свернувшись калачиком. Анна легла, укрылась шинелью, закрыла глаза. Заснула быстро – усталость брала свое. Но перед сном, уже на грани забытья, она улыбнулась.

Впервые за долгое время – просто улыбнулась.

…На следующее утро она проснулась с мыслью о нем.

Это было непривычно и даже немного пугало. Анна привыкла просыпаться с мыслями о делах: кому укол, кому перевязку, сколько бинтов осталось, хватит ли морфия. А тут – какое-то лицо, какие-то глаза, и глупый вопрос: придет ли он сегодня?

Он не пришел.

Ни сегодня, ни завтра. Анна ловила себя на том, что выглядывает в коридор каждый раз, когда открывается дверь, и тут же злилась на себя за это. Глупо. Мало ли легкораненых прошло через медсанбат? И все они были чужими, проходящими, исчезающими в военной круговерти. И этот будет таким же.

Но через три дня, когда она уже почти перестала ждать, дверь в перевязочную открылась, и на пороге возник Марк.

– Здравия желаю, товарищ медсестра, – сказал он с дурашливой официальностью. – Явился на перевязку согласно предписанию.

Анна почувствовала, как внутри что-то подпрыгнуло и забилось. Она строго свела брови:

– Садитесь. Показывайте.

Он сел, закатал рукав. Повязка была чистой – он явно берег ее. Анна размотала бинт, осмотрела ранку. Заживало хорошо, красноты не было.

– Отлично, – сказала она. – Можно уже не заматывать. Только мазать йодом пару дней.

– Вот и славно, – улыбнулся Марк. – А то я с бинтом как инвалид.

Он помолчал, глядя на нее. Анна собирала использованные бинты, делая вид, что очень занята.

– Анна, – сказал он вдруг тихо, – я тут подумал… Может, сходим куда-нибудь вечером? Ну, не в город, конечно, а так… посидим где-нибудь? Я с собой фляжку привез, трофейную. Коньяк, между прочим. Поделиться хочу.

Анна подняла глаза. Она понимала, что нельзя. Что это неправильно, не по уставу, что связываться с ранеными – себе дороже. Но война уже отняла у нее столько всего, что отказываться от этого маленького, крошечного кусочка тепла было выше ее сил.

– Где? – спросила она коротко.

– А вон там, – он кивнул в сторону окна. – Видите сарайчик? Дровяной склад. Я договорился с санитарами, они ключ дали. Часов в восемь? Темно уже будет.

– А если патруль?

– Не поймают. Я разведчик, – подмигнул он. – Проведу вас по всем тылам.

Анна вздохнула. Потом кивнула:

– Хорошо. В восемь.

Он просиял:

– Я приду. Обязательно.

И ушел, легкий, быстрый, растворился в коридоре, полном раненых. Анна смотрела ему вслед и думала: что она делает? Зачем ей это? Она же не Зина, не влюбчивая девчонка. Она взрослая, опытная, обожженная войной женщина. И вдруг – свидание в дровяном сарае, как в тринадцать лет?

Но внутри было тепло, и это тепло заглушало голос разума.

В восемь, когда стемнело, она выскользнула из сестринской. Зина спала, тетя Паша ушла в операционную – Кравцов делал срочную операцию. Анна накинула шинель поверх халата, вышла во двор.

Было холодно, подмораживало. Луна пряталась за тучами, и Анна почти на ощупь добралась до дровяного сарая. Дверь скрипнула, и чья-то рука втянула ее внутрь.

– Тише, – шепнул Марк. – Я здесь.

В сарае пахло деревом, сухой корой и еще чем-то – наверное, тем самым коньяком. Марк зажег маленький фонарик, поставил его на чурбак. Получилось уютно – свет мягкий, теплый, дрожащий.

– Садитесь, – он указал на перевернутый ящик. – Вот, угощайтесь.

Он протянул ей фляжку. Анна отпила глоток – коньяк обжег горло, разлился теплом в груди. Она закашлялась, и Марк засмеялся:

– Непривычно? Я тоже сначала кашлял. А теперь ничего, привык.

Они сидели в сарае, пили коньяк, говорили. О чем? Обо всем и ни о чем. О довоенной жизни, о книгах, о музыке. Марк рассказывал о Ленинграде, о белых ночах, о том, как они с друзьями гуляли по набережной до утра. Анна слушала и представляла – ярко, красочно, словно сама там была.

– А вы замужем были? – спросил Марк вдруг.

Анна покачала головой:

– Жених был. В сорок первом погиб.

– Простите.

– Ничего. Давно уже.

Она помолчала, потом спросила:

– А у вас?

– Была девушка. – Он усмехнулся горько. – В блокаду осталась в Ленинграде. Писала сначала, а потом письма перестали приходить. Может, уехала, может… – Он не договорил.

– Не надо, – сказала Анна тихо. – Не надо об этом. Здесь и так смерти хватает.

Марк кивнул, налил еще. Они чокнулись фляжкой о кулачок, выпили по очереди.

– Анна, – сказал он, глядя на нее в свете фонаря, – вы необыкновенная. Вы знаете?

– Ничего во мне необыкновенного нет, – ответила она. – Обычная медсестра.

– Обычных медсестер не бывает. Те, кто вытаскивает людей с того света – они все необыкновенные.

Она не ответила. Только посмотрела на него – долго, пристально. И в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

Посидели еще немного. Потом Анна встала:

– Мне пора. Если хватятся – неприятностей не оберешься.