Василий Попков – Тайна янтарной комнаты (страница 3)

– Ань, – позвала она тихо, – иди поешь. Там каша осталась.

– А ты?

– Я уже. Давай, а то свалишься.

Анна кивнула, пошла за ней в столовую – бывшую учительскую, где теперь стояли длинные столы, сколоченные из фанеры. Каша была – перловка с тушенкой, разогретая на печке. Анна наложила себе полную миску, села в углу, принялась есть медленно, тщательно пережевывая. На войне еда была святым делом – никогда не знаешь, когда доведется поесть в следующий раз.

– Ты как? – спросила Зина, присаживаясь рядом.

– Нормально.

– Врешь. У тебя глаза как у покойника.

Анна усмехнулась. Зина была единственной, кто мог ей такое сказать. С остальными Анна держала дистанцию – вежливую, ровную, непроницаемую. А Зина как-то пробилась, прикипела. Может, потому что сама была такой же – только еще не научилась прятать глаза.

– А у тебя? – спросила Анна в ответ. – Тот парень, что бредил, очнулся?

Зина покачала головой:

– Нет. Я ему укол сделала, он уснул. Тетя Паша сказала, может, к утру придет в себя. А может, и нет.

– Придет, – сказала Анна уверенно. Она не знала, придет или нет, но говорить надо было уверенно – Зине это было нужно.

– Ань, – Зина помялась, – а ты никогда не думала… ну… уйти? В тыл, в нормальный госпиталь?

– Думала.

– И?

– И не ушла.

Зина вздохнула:

– Я вот думаю. Иногда так страшно становится, что хоть в петлю. А потом смотрю на них – на раненых – и понимаю: им страшнее. Им завтра опять в бой. Или смерть. А я всего лишь здесь, в тепле, под крышей. Стыдно жаловаться.

– Не стыдно, – Анна отложила ложку. – Страх – он не стыдный. Он человеческий. Ты же человек, Зина.

– А ты? Ты тоже боишься?

Анна помолчала. Потом сказала тихо:

– Боюсь. Только не смерти. Боюсь не выдержать. Сломаться. Перестать видеть в них людей – и видеть только мясо. Знаешь, бывают такие санитары… насмотрятся, наработаются – и все, пустота. Глаза пустые, руки делают, а внутри ни черта. Я боюсь такой стать.

Зина посмотрела на нее с удивлением:

– Ты? Да ты же… Ты же с каждым разговариваешь, каждого по имени называешь, если успеваешь узнать. Ты не такая.

– Стараюсь не быть, – поправила Анна. – Это каждый день работа. Не дать себе окаменеть.

Они посидели еще немного, допили чай – жидкий, коричневый, пахнущий веником. Чай был не чай, а какая-то трава, заваренная кипятком, но пить хотелось, и пили.

В столовую заглянул санитар дядя Вася – пожилой мужик с перебитой рукой, который остался при медсанбате после ранения, потому что ехать ему было некуда:

– Девоньки, там новенькие очухались. Просят покурить.

– Сейчас, – Анна поднялась. – Я схожу.

Курево было дефицитом, но для раненых не жалели. Анна собрала со стола остатки махорки, ссыпала в кисет, пошла в палату.

Палата – бывший класс, где еще висела финская доска с непонятными надписями – была заставлена койками вплотную. На койках лежали люди. Кто-то спал, кто-то смотрел в потолок, кто-то тихо переговаривался. В углу горела коптилка – электричество экономили.

– Кто просил покурить? – спросила Анна.

Руки поднялись сразу несколько. Она подошла к ближайшему – молодому сержанту с забинтованной головой, одни глаза видны.

– Тебе можно?

– А чего нельзя? – голос у него был сиплый, простуженный. – Голова не отвалится.

Анна свернула цигарку, прикурила от коптилки, дала ему. Сержант затянулся глубоко, с наслаждением, закашлялся – и засмеялся:

– Хороша! Спасибо, сестричка. А то наши уехали, а курево с собой забрали, черти.

– Кто уехал? – спросила Анна, раздавая цигарки остальным.

– Да взвод наш. Они легко отделались, их обратно. А меня вот… – Он дотронулся до бинтов. – Надолго здесь?

– Не знаю. Как врач скажет.

Сержант вздохнул:

– Эх, пролежишь тут все, а там без тебя повоюют. Я ж командир отделения, мужики без меня как без рук.

– Ничего, – Анна присела на край койки. – Навоеваться еще успеешь. Война долгая.

– Это да. – Он помолчал, глядя на огонек цигарки. – Слышь, сестричка, а ты откуда сама?

– Саратовская, – соврала Анна. Она всегда так говорила – проще было, чем объяснять про оккупированную деревню и проверки СМЕРШа.

– А я с Урала. Челябинск знаешь? Там заводы, танки делают. Я до войны на заводе работал, токарем. А как война – так сразу в училище, и на фронт. – Он говорил и говорил, словно боялся, что Анна уйдет и он останется один. Анна слушала, кивала, изредка вставляла слова. Она умела слушать – это было частью работы.

Так прошел час. Потом второй. Анна обошла палаты, проверила, кому нужна помощь, кому укол, кому просто воды подать. Руки делали свое дело привычно, почти автоматически. Мысли текли где-то отдельно.

К восьми утра пришло пополнение – две девчонки из эвакогоспиталя, совсем зеленые, с круглыми от страха глазами. Тетя Паша взяла их в оборот сразу – показала, рассказала, приставила к опытным. Одна досталась Анне.

– Лена, – представилась девчонка, теребя косынку. – Я первый раз… ну, на передовой.

– Здесь не передовая, – ответила Анна. – Здесь медсанбат. Работа та же, что в тылу, только раненых больше и лекарств меньше. Научишься.

Лена смотрела на нее с уважением и ужасом одновременно. Анна знала этот взгляд – так смотрят на бывалых, на тех, кто прошел. Она сама так смотрела когда-то.

– Пойдем, – сказала она. – Покажу, где что лежит.

Они пошли по коридору, и Анна объясняла: здесь перевязочная, здесь операционная, здесь тяжелые, здесь легкие, здесь столовая, здесь сестринская, здесь склад, сюда без тети Паши не суйся. Лена кивала, стараясь запомнить.

В палате тяжелых было тихо. Те, кто выжил после операции, спали или лежали с закрытыми глазами. Тот, кто не выжил – молодой парнишка с животом – уже уехал. Анна подошла к пожилому, Егору Кузьмичу, проверила повязку. Держалась.

– Как вы? – спросила тихо.

– Живой, – ответил он. – Спасибо тебе, дочка. Век не забуду.

– Не надо век помнить. Выздоравливайте скорее – и домой.

– Домой… – Он вздохнул. – А где он, дом-то? Деревню нашу немцы сожгли еще в сорок первом. Жена с детьми в эвакуации, где-то под Ташкентом. Письма редко приходят. Так и живем – кто где.

Анна промолчала. Что тут скажешь?

Она отошла от него, подошла к другому. Тот, что бредил ночью, спал – лицо спокойное, дыхание ровное. Значит, отошел. Значит, будет жить. Анна отметила это про себя – маленькая победа, из таких складывается день.

К полудню подвезли обед. Анна с Леной носили миски, кормили тех, кто сам не мог, помогали тем, кто мог. Раненые шутили, благодарили, некоторые смотрели на Лену с интересом – свежая девчонка, не то что мы, старые клячи. Лена краснела, смущалась, но дело делала.

– Ничего, – сказала Анна, когда они вышли в коридор. – Привыкнешь. Они хорошие. Просто мужики.

– Я понимаю, – Лена кивнула. – У меня брат на фронте. Тоже, наверное, так же лежит где-нибудь, и какая-нибудь сестра ему помогает.

– Может быть, – согласилась Анна.

Она не стала говорить, что видела тысячи таких братьев, и что многие из них не дожили до помощи. Нечего девчонку пугать раньше времени. Сама узнает.