Василий Попков – Морская звезда. Сборник (страница 14)
«Я знаю», – пришло на удивление спокойное сообщение.
«Вы… знаете?»
«Да. Я специально выбрала его. Я хотела… я не знаю, чего я хотела. Возможно, отомстить. Заставить его посмотреть в глаза своему сыну. Своей крови. Или… может, я надеялась, что часть его, живущая в моем мальчике, будет лучше. Чище. Это было безумием. Я понимаю это сейчас»
«Он узнал?»
«Да. В своем последнем письме я рассказала ему. Приложила фотографию. Сказала, что привезу сына познакомиться с отцом. Я думала… я не знаю, что я думала. Что он испугается? Заплатит, чтобы мы исчезли? Но он… он написал мне в ответ. Всего одну строчку»
Я замерла, предчувствуя удар.
«Что он написал?»
«Простите меня»
Слезы хлынули из моих глаз. Это было не оправдание. Это было признание. Признание во всем. В смерти ее отца. В разрушенной жизни. В воровстве. В последние минуты своей жизни он не пытался отрицать. Он просил прощения.
«Он испугался, – писала дальше Екатерина. – Но не разоблачения. Он испугался правды, смотрящей на него с фотографии четырехлетнего ребенка. И видимо, решил, что единственный способ хоть как-то искупить вину – это перестать молчать. За это его и убили»
В ту ночь мы с Екатериной Петровой, две совершенно разные женщины из враждующих лагерей, заключили перемирие. Нас объединяла не только ненависть к общим врагам, но и странная, изломанная связь – дочерняя любовь к нашим отцам, и еще маленький мальчик в Норвегии, который был внуком одного из них и сыном другого.
И еще одно общее знание: правда должна быть раскрыта. Ради него. Ради того, чтобы его будущее не было построено на лжи и крови, как прошлое его отца.
Глава 23. ДНК-тест
Наше виртуальное расследование с Екатериной набрало обороты. Мы обменивались не только текстами, но и сканами старых фотографий, документов, вырезок. Она высылала мне все, что сохранилось в ее скромном норвежском архиве – память о жизни, которую у нее отняли.
И вот однажды ночью я получила от нее файл «Семья.jpg». Я открыла его, ожидая увидеть знакомые по другим снимкам черты ее отца, Сергея Петрова.
Но то, что я увидела, заставило меня замереть, а потом поднести телефон к самому лицу, стараясь разглядеть детали.
На снимке была счастливая семья: молодой Сергей Петров с умными глазами за очками, его улыбающаяся жена и их дочь. Девочка лет семи-восьми, в белом платьице, с бантами в волосах и беззаботной, сияющей улыбкой. Она сидела на шее у отца, обнимая его за голову.
И эта девочка… эта девочка была моей копией.
Я вскочила, схватила со стола свою детскую фотографию, стоявшую в рамке – я в том же возрасте, в похожем платье, с такими же бантами. Я положила два снимка рядом. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон.
Мы были поразительно похожи. Один разрез глаз. Одна форма губ. Даже улыбка, одинаковая, чуть с хитринкой. Как две капли воды. Как близнецы.
Нет. Не может быть. Это совпадение. Игра воображения. Я пыталась отогнать навязчивую мысль, но она впилась в мозг, как заноза.
В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Холодность матери. Ее вечное отчуждение, будто она всегда была ко мне не просто строга, а… равнодушна. Ее яростное желание оградить меня от прошлого, ее слова: «Оставь, ради всех нас!». Ради кого? Ради нее? Ради Максима? Или… ради меня?
А отец? Его странная, двойственная любовь. То он был ласков и внимателен, то вдруг смотрел на меня с какой-то невыразимой печалью и виной. Он баловал меня, но в его подарках и внимании всегда чувствовалась какая-то попытка загладить вину. Я всегда списывала это на его тяжелый характер. А если…
«Он жив. И он знает». Надпись на фотографии вспыхнула в сознании новым, ужасающим смыслом. Что, если «он» – это всее-таки Сергей Петров? Что, если он… жив? И я его дочь? И он знал. Всегда знал.
Я, не помня себя, написала Екатерине:
«У вас есть другие детские фото? Пришлите, пожалуйста, все, что есть».
Она, удивившись, но не задавая лишних вопросов, прислала еще несколько снимков. С каждым новым фото уверенность росла. Мы были не просто похожи. Мы были одинаковыми.
Тогда я совершила то, на что у меня бы не хватило смелости еще неделю назад. Я зашла на сайт одной из международных лабораторий, предлагающих ДНК-тесты по почте. Заказала набор «Для определения родства».
На следующий день курьер привез маленькую, ничем не примечательную коробочку. Мои руки дрожали, когда я вскрывала ее. Внутри лежали стерильные палочки для забора мазка изо рта и конверт.
Я сделала все по инструкции. Четко, механически, как робот. Потом заклеила конверт. На нем значился адрес лаборатории в Швейцарии.
Ожидание было самым долгим в моей жизни. Десять дней. Каждый час я проверяла почту. Каждую ночь мне снились кошмары, в которых я была то в своем доме, то в норвежском доме Екатерины, и везде меня преследовали чужие и в то же время до боли знакомые лица.
И вот пришел ответ. Письмо с пометкой «Конфиденциально».
Я открыла его, почти не дыша. Сухие, научные строки. Процент совпадения аллелей. Гаплогруппы. И… итоговый вывод:
«Вероятность отцовства: 0%. Испытуемая Анна Ковалева не является биологической дочерью Игоря Ковалева».
Мир рухнул. Поплыл. Перевернулся с ног на голову. Я сидела на кровати, сжимая в руках листок бумаги, и не могла осознать прочитанное.
0%.
Не его дочь.
Значит…
Я прокрутила отчет ниже. Там было сравнение с другой предоставленной мной базой – образцом, анонимным, но на самом деле принадлежавшим Екатерине Петровой, который я попросила ее прислать под предлогом проверки одной из гипотез.
«Вероятность неполного родства (сестры по одному из родителей): 99,98%».
Легкая тошнота подкатила к горлу. Я отшвырнула от себя листок, словно он был раскаленным железом. Потом снова подняла его и перечитала. Снова и снова.
Не его дочь. Сестра Екатерины. Значит… мой отец…
Имя Сергея Петрова всплыло в сознании само собой. Все встало на свои места с пугающей, кристальной ясностью.
Холодность матери. Она родила меня от другого мужчины. От партнера и, возможно, друга своего мужа. И вынуждена была меня растить, живя в одной доме с мужем, который знал правду. Который, возможно, ненавидел меня – живое доказательство ее измены. Но почему он тогда… баловал меня? Потому что чувствовал вину? Потому что… он был косвенной причиной смерти моего настоящего отца?
«Он жив. И он знает». Теперь эта фраза обрела новый, оглушительный смысл. Отец… Игорь… писал обо мне. Он все знал.
И мать знала. И Максим? Догадывался? Относился ко мне с такой ненавистью не только потому, что я была любимицей отца, а потому, что я не была его сестрой? Чужаком? Плодом греха его матери?
Я подбежала к зеркалу и впилась взглядом в свое отражение. Черты, которые я всегда считала своими, отцовскими… они были не его. Они были Сергея Петрова. Его глаза. Его улыбка. Я была его копией. Такой же, как его другая дочь, Екатерина.
Вся моя жизнь, все мое прошлое, вся моя личность – все оказалось колоссальной ложью. Я была не Анной Ковалевой. Я была Анной Петровой. Дочерью человека, которого убили. Которая росла в доме его убийц, называя их семьей.
Которая любила человека, косвенно виновного в смерти своего настоящего отца.
Из груди вырвался странный, сдавленный звук – не то рыдание, не то смех. Крушение всего фундамента, на котором держалась моя жизнь, было настолько полным, что я даже не могла заплакать. Я стояла перед зеркалом и смотрела на незнакомку с глазами своего настоящего отца.
И в этот момент я поняла все. Его смерть была не просто убийством бизнес-партнера.
Теперь у меня был не только мотив найти правду. У меня была кровная обязанность. Перед собой. Перед своим настоящим отцом. Перед своей сестрой, которую я даже не знала.
Я медленно опустилась на пол, все еще сжимая в руке результаты теста. Шок постепенно отступал, уступая место новому, неизведанному доселе чувству – ясности.
Я знала, кто я. И теперь я точно знала, что должна делать.
Глава 24. Надорванный трос
Я сидела на холодном полу в комнате, которую когда-то считала своей, и смотрела на распечатку из лаборатории. Буквы плясали перед глазами, но их смысл уже врезался в сознание неизгладимым клеймом.
Анна Петрова.
Не Ковалева. Петрова.
Дочь человека, которого убили. Человека, чью смерть покрывали все эти годы люди, которых я называла семьей. Я выросла в доме врага. Мне улыбались те, кто, возможно, знал правду о моем отце. Меня воспитывал человек, который мог быть его убийцей или соучастником его убийства.
Чувство тошноты было таким сильным, что я едва сдерживала рвотные позывы. Весь мир перевернулся с ног на голову. Все, во что я верила, все, что составляло мою идентичность, оказалось ложью. Я была не тем, кем себя считала. Моя жизнь была построена на костях моего настоящего отца.
В голове проносились обрывки воспоминаний. Холодные взгляды матери. Ее странная, отстраненная любовь. Яростные вспышки Максима, его ненависть, которую я всегда списывала на ревность. А он, возможно, просто презирал меня как напоминание о позоре матери, как чужую кровь в их «идеальной» семье.
И отец… Игорь Ковалев. Как он на это смотрел? Как он мог жить с дочерью того, кого, возможно, уничтожил? Баловство, подарки, странная печаль в глазах… Это была не любовь. Это была вина. Гигантская, всепоглощающая вина. Он пытался откупиться. Загладить свою вину передо мной и перед памятью Сергея.