Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 7)

Рузский: Вы верите в предсказания?

Вреден: Я верю в клинические наблюдения. Мальчик знает то, чего знать не должен. Откуда – не могу объяснить»

Михаил оторвал взгляд от бумаги.

– Это же… – он запнулся. – Бред какой-то.

– Бред? – Вера Павловна поправила очки. – Профессор Вреден – крупнейший гематолог своего времени. Он не был склонен к мистике. Если он сказал это, значит, он действительно наблюдал нечто, не поддающееся рациональному объяснению.

– Но это не доказательство.

– Это стенограмма заседания тайного общества. Они не собирались публиковать эти протоколы. Они записывали для себя. Зачем им выдумывать?

Михаил молчал.

– Читайте дальше, – сказала Вера Павловна.

Он читал.

«Рузский: Допустим, это так. Но нас волнует не его… способность. Нас волнует, что будет, если он взойдёт на престол. Мальчик, который знает будущее. Мальчик, который видит ложь. Мальчик, который никому не прощает обмана. Вы понимаете, что это значит для… для многих?

Вреден: Вы говорите о политике. Я врач.

Рузский: Я говорю о выживании династии. Если Алексей Николаевич станет императором – сможет ли он управлять?

Вреден: Физически? С его болезнью – вряд ли долго. Психологически? Я не знаю. Такой дар – или проклятие – может сломать любого. Даже взрослого. А он ребёнок.

Рузский: Значит, его нельзя допустить до власти.

Вреден: Я этого не говорил.

Рузский: Вы сказали достаточно»

Михаил отложил листы.

– Они собирались… что? Убить ребёнка?

– Нет, – сказала Вера Павловна. – Читайте дальше. Они не убийцы. Они – заговорщики. Это разные вещи. Убийцы действуют руками. Заговорщики – словами.

Он читал.

«Алексеев (по телефону): Никто не предлагает физического устранения. Это невозможно и бессмысленно. Но есть другие способы. Отречение государя в пользу брата. Регентство. Династический кризис можно направить в нужное русло.

Рузский: Вы предлагаете отстранить не только Николая Александровича, но и Алексея?

Алексеев: Я предлагаю отстранить проблему. Николай – проблема сейчас. Алексей – проблема завтра. Если мы решим одну, но оставим другую, через несколько лет мы вернёмся к тому же.

Рузский: Михаил Александрович?

Алексеев: Великий князь – взрослый человек, без таких… особенностей. Он неудобен? Возможно. Но он безопасен.

Рузский: Вы говорите о престолонаследии как о кадровой перестановке.

Алексеев: Потому что это и есть кадровая перестановка. Государь – менеджер. Плохой менеджер. Мы его меняем. Всё.

Рузский: А Основные законы?

Алексеев: Основные законы можно обойти. Отречение за наследника юридически ничтожно, но кто будет это оспаривать в момент кризиса? Главное – создать факт. А факты, как известно, – самая упрямая вещь на свете»

Михаил откинулся на спинку стула.

– Они планировали отречение за полтора года до февраля, – сказал он. – Не спонтанно. Не под давлением улиц. Это была операция.

– Да, – сказала Вера Павловна. – Операция «Псков». Они готовили её с 1915-го.

– И мой прадед…

– Ваш прадед был протоколистом. Он записывал. Не участвовал, не предлагал, не голосовал. Но он знал. И молчал.

Михаил посмотрел на стопку расшифрованных листов. Их было около тридцати.

– А дальше? – спросил он. – Есть ещё протоколы?

– Есть, – сказала Вера Павловна. – До февраля 1917-го. Потом записи становятся хаотичными, стенография сменяется обычным письмом. Почерк нервный, торопливый. И потом – резкий обрыв. Последняя дата – 2 марта 1918 года. За четыре месяца до расстрела.

– О чём последний протокол?

– Не протокол. Просто запись. Одна фраза. – Вера Павловна протянула ему последний лист. – Я не уверена в расшифровке. Почерк почти нечитаем. Но кажется, там написано: «Он жив. Я не знаю как. Но он жив»».

… Российский государственный исторический архив находился на Заневском проспекте – серая громада, внутри которой хранилась память империи. Михаил бывал здесь сотни раз, знал расположение фондов, расписание читальных залов, лица постоянных сотрудников.

Но сегодня он пришёл не с официальным запросом.

Ирина Леонидовна, заведующая отделом фондов императорской канцелярии, работала здесь сорок семь лет. Она видела документы, которых никто не видел, и помнила то, что уже давно вычеркнуто из описей. У неё была репутация человека, который скорее умрёт, чем выдаст тайну, но если уж выдаст – то только правду.

– Михаил Александрович, – сказала она, не поднимая головы от картотеки. – Опять по своим железным дорогам?

– Нет, – сказал Михаил. – По семейным.

Ирина Леонидовна подняла глаза.

– Что-то нашли?

– Дневник прадеда. 1916—1918. Там упоминаются люди, организации, заседания… Я хочу проверить, сохранились ли в фондах документы, которые могут подтвердить или опровергнуть его записи.

– Фамилия?

– Кузьмин-Караваев, полковник. Александр Александрович. Штаб Северного фронта, 1915—1917.

Ирина Леонидовна постучала пальцем по столу.

– Канцелярия Рузского? Мы передавали их дела в 1920-е в Особый архив. Потом часть вернули, часть осталась в Москве. Надо смотреть.

– Я ищу не его документы. Я ищу документы организации, которая собиралась на квартире генерала Поливанова в 1915—1917 годах.

– Организации?

– Тайного общества. Тринадцать человек. Военные, думцы, великие князья.

Ирина Леонидовна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Вы понимаете, как это звучит?

– Понимаю. Тем не менее.

Она вздохнула, поднялась, подошла к шкафу с картотекой. Зашелестела карточками.

– Поливанов… Поливанов… Алексей Андреевич? Военный министр до 1916-го. Его фонд у нас частично, частично в ГАРФе. Опись смотрели?

– Нет.

– Смотрите. Фонд 366, опись 2, дело 178 – переписка с великими князьями. Опись 3, дело 92 – дневниковые записи. Но никаких тайных обществ там нет.

– А протоколы? Заседания, совещания?

– Михаил Александрович, – Ирина Леонидовна повернулась к нему. – Если бы в фондах РГИА хранились протоколы заговора против Николая Второго, мы бы об этом знали. Это же сенсация. Это перевернуло бы всю историографию февраля. Таких документов в фондах нет.

– Вы уверены?