Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 6)
Михаил закрыл тетрадь, положил её в портфель, застегнул молнию. Оглядел комнату – пыль, солнечный луч, бюро с открытым тайником, пустые ящики, венские стулья, шкаф с подшивками «Нивы», герань-скелет на подоконнике.
– Я вернусь, – сказал он вслух.
Квартира молчала.
Он вышел в прихожую, снял с вешалки пальто, надел, поправил шарф. На тумбочке всё так же лежала соломенная шляпа «Братья Бриллиантовы. Москва, Кузнецкий Мост».
Михаил взял её, повертел в руках, положил обратно.
– До свидания, Александр Александрович, – сказал он.
Вышел и повернул ключ в замке. Скрежет – и дверь закрылась.
На лестнице горела только одна лампочка из трёх. Он спускался медленно, держась за перила, и тетрадь лежала в его портфеле, тяжёлая, как все невысказанные признания всех мёртвых полковников всех исчезнувших империй.
На площадке первого этажа он остановился.
Зеркало в облупившейся раме висело на том же месте, что и вчера. Михаил посмотрел в него – и увидел своё лицо. Усталое, небритое, с красными от бессонницы глазами. Обычное лицо обычного человека, который нашёл то, что искал всю жизнь. И теперь боится. Он вышел на улицу. Хлопнула дверь подъезда.
В Петербурге начиналось утро.
ГЛАВА 2. Тринадцатый протокол
Вера Павловна жила на Васильевском острове, в доме, построенном ещё при Александре Втором, – с широкой парадной лестницей, выщербленной миллионами подошв, и лифтом, который не работал с 1970-х. Михаил поднялся на четвёртый этаж пешком, останавливаясь на каждой площадке: не столько от одышки, сколько от желания оттянуть момент.
Дверь открылась до звонка.
Вера Павловна стояла на пороге – маленькая, сухая, в шерстяной кофте поверх шёлкового платья неопределимого возраста. Седина её была не белая, а сиреневатая, как иней на старом серебре. Очки в тонкой металлической оправе сидели на кончике носа.
– Опоздали, – сказала она. – Я ждала вас к девяти, а уже без двадцати десять.
– Извините, – сказал Михаил. – Метро…
– Метро не опаздывает, это вы опаздываете. Давайте сюда.
Она протянула руку, и Михаил, словно школьник, послушно вложил в неё портфель. Вера Павловна открыла защёлки, извлекла тетрадь, прищурилась.
– Та самая?
– Да.
– Ждите.
Она ушла в комнату, прикрыв дверь. Михаил остался в прихожей – узкой, как пенал, с вешалкой, набитой пальто, и запахом старой бумаги, который здесь был сильнее, чем в бабушкиной квартире.
Он простоял сорок минут.
Иногда из-за двери доносился шелест страниц, иногда – стук клавиш (она печатала на машинке, механической, с круглым чугунным корпусом). Иногда – долгое, напряжённое молчание.
Вера Павловна вышла ровно в десять тридцать, держа в руках стопку машинописных листов.
– Садитесь, – сказала она. – В комнату. Не в кухню.
Комната была похожа на архив: стеллажи до потолка, забитые папками, картотечные ящики, кипы журналов на полу. Единственное окно занавешено тюлем, от чего свет казался аквариумным. В центре – массивный письменный стол, на котором теснились лампа с зелёным абажуром, пишущая машинка «Рейнметалл» 1927 года и раскрытая тетрадь.
Михаил сел на стул, обитый потёртым плюшем. Вера Павловна опустилась в кресло с высокой спинкой, положила перед ним расшифрованные листы.
– Я сделала, что могла, – сказала она. – Часть текста не поддаётся. Ваш прадед использовал личную систему сокращений, кое-где я только гадаю. Но основное – вот.
– Что там? – спросил Михаил.
– Читайте. Сначала – сами. Потом поговорим.
Он взял верхний лист.
«Протокол №1. 15 октября 1915 года. Петроград, квартира генерала Поливанова. Присутствовали:…»
Список фамилий он уже видел в тетради. Но теперь, напечатанные на машинке, чётким шрифтом «ундервуда», они выглядели иначе. Документально. Неопровержимо.
«…генерал от инфантерии Алексеев М. В., генерал от кавалерии Рузский Н. В., председатель Государственной думы Родзянко М. В., член Государственного совета Гучков А. И., великий князь Николай Николаевич, великий князь Александр Михайлович…»
– Их было тринадцать, – сказала Вера Павловна. – Я сверила. На каждом протоколе – разное количество подписей, но постоянный костяк. Тринадцать человек.
Михаил перевернул страницу.
«Протокол №2. 3 ноября 1915 года. Петроград, особняк князя Андроникова».
«Протокол №3. 12 декабря 1915 года. Псков, штаб Северного фронта».
«Протокол №4. 18 января 1916 года. Могилёв, Ставка».
«…»
«Протокол №13. 5 декабря 1916 года. Псков, штаб Северного фронта».
Михаил остановился.
– Тринадцатый, – сказал он. – Почему именно тринадцатый?
– Прочитайте, – сказала Вера Павловна. – Там всё написано.
Он читал.
«Присутствовали: генерал Рузский, генерал Алексеев (по телефону), полковник Кузьмин-Караваев (протоколист), приглашённый: профессор Вреден Р. Р., ординарный профессор Императорской военно-медицинской академии, консультант по болезням крови»
Дальше шли строки, от которых у Михаила похолодело внутри.
«Рузский: Роман Романович, мы пригласили вас как специалиста высочайшего уровня. Вопрос касается… деликатного обстоятельства. Вы наблюдали государя наследника?
Вреден: Я входил в консилиум в 1912 году. После Спалы.
Рузский: Диагноз не вызывает сомнений?
Вреден: Диагноз – да. Гемофилия. Классическая картина. Кровоизлияния в суставы, длительные кровотечения при травмах. Всё это…
Рузский: Я не об этом, Роман Романович. Я о другом. Есть ли у вас основания полагать, что… состояние наследника… не ограничивается физиологией?
Пауза.
Вреден: Я не понимаю вопроса.
Рузский: Понимаете. Вы видели его. Вы разговаривали с ним. Что вы можете сказать о его… психическом развитии?
Вреден: Алексей Николаевич – очень развитый, впечатлительный ребёнок. Высокий интеллект, хорошая память. Но…
Рузский: Но?
Вреден: У него странные глаза. Иногда кажется, что он смотрит сквозь человека. И говорит иногда такое…
Рузский: Такое?
Вреден: В 1912 году, когда он лежал при смерти, я сидел у его постели. Он открыл глаза и сказал: «Вы боитесь, профессор. Вы думаете, я умру. Но я не умру. Папа умрёт раньше». Я спросил, откуда он знает. Он ответил: «Я вижу».
Рузский: И что?
Вреден: Государь умер в 1918-м. Алексей – в 1918-м. Но тогда, в 1912-м, об этом никто не мог знать.