Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 5)

– Кто?

– Мальчик. Он жив. Я не знаю как, но это правда. Я чувствовал это каждый день до самой смерти. Он где-то есть. Ждёт. Надеется. Простит ли?

– Кого простит? – почти крикнул Михаил.

Прадед наконец повернулся к нему всем корпусом.

Лицо его было лицом человека, который сто лет носит в себе тайну и уже не помнит, где кончается она и начинается он сам.

– Простит нас, – сказал он. – Всех. Меня. Генералов. Думу. Отца, который не сумел его защитить. Страну, которая его предала. Простит ли?

– Я не понимаю, – сказал Михаил. – Вы говорите об Алексее? О цесаревиче? Он расстрелян в 1918-м. Вместе со всей семьёй. Это факт. Это доказано. Есть акты, протоколы, останки…

– Останки, – повторил прадед. – Да. Останки есть. А мальчика нет.

Он протянул руку и коснулся стекла. Снег таял на его пальцах, стекал водяными дорожками, как слёзы.

– Ищи, – сказал он. – Ты уже начал. Ищи дальше.

– Что искать?

– Правду, которую я записал. И правду, которую я скрыл. Они в одной тетради. Ты поймёшь, когда прочитаешь.

– Я не могу прочитать! – с отчаянием сказал Михаил. – Там стенография, шифр, я не знаю этих значков…

– Вера Павловна знает, – сказал прадед. – Она ждёт. Иди к ней. Завтра.

– Откуда вы знаете про Веру Павловну?

Но прадед уже снова отвернулся к окну, к снегу, к ночи.

– Иди, – повторил он. – Времени мало.

– Почему мало? У нас есть время…

– Нет, – сказал прадед. – У нас нет времени. Оно кончается. Снег идёт сто лет, а завтра растает. И всё исчезнет. И тетрадь. И память. И он.

– Кто он?!

Тишина. Снег. Белая стена за окном. Пустая комната.

Михаил проснулся от собственного крика.

В комнате было темно, холодно, с улицы тянуло сыростью. Он сидел на полу, прижимая к груди тетрадь, и пальцы его закоченели так, что он едва мог их разжать.

Часы показывали 5:17 утра.

Снега за окном не было. Шёл дождь.

… Вода закипела через три минуты.

Михаил заварил чай – крепкий, чёрный, без сахара, как учила бабушка. Обхватил кружку ладонями, грея остывшие за ночь пальцы. Смотрел на тетрадь, лежащую на столе.

Он мог уйти.

Мог закрыть бюро, накрыть его простынёй, выйти из квартиры, сесть в метро, доехать до Василеостровской, забыть этот сон, эту тетрадь, это имя на последней странице. Жить дальше. Писать монографии о железнодорожных тарифах. Читать лекции. Ходить в гости к Лене Голубцовой и обсуждать тайнопись древних летописей.

Он мог.

Он взял тетрадь, открыл на первой странице, где чётким, каллиграфическим почерком было выведено:

«Протокол №13. 7 ноября 1916 года. Псков, штаб Северного фронта, кабинет генерала Рузского. Присутствовали: генерал от инфантерии Рузский Н. В., генерал-адъютант Алексеев М. В. (по телефону), полковник Кузьмин-Караваев А. А. (протоколист)»

Ниже, после многоточия:

«Тема заседания: престолонаследие в условиях невозможности. Вопрос о состоянии здоровья Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича. Конфиденциально. Совершенно секретно. Вскрыть в 2000 году»

Ниже, приписка от руки, уже не каллиграфическая, быстрая, почти неразборчивая:

«Сегодня я узнал то, что не должен был знать. Сегодня я стал соучастником. Господи, прости меня. Но я обещал записывать всё. И я запишу»

Михаил перевернул страницу.

И начал читать.

7 ноября 1916 года. Псков.

Генерал Рузский сидел в кресле с высокой спинкой, положив руки на подлокотники. Лицо у него было серое, землистое – сказались бессонные ночи. Алексеев говорил из Могилёва, голос его прерывался, искажался телефонными помехами, но смысл был ясен с первых слов.

– Мы не можем больше ждать, – сказал Алексеев. – Государь теряет волю. Императрица теряет разум. Распутин мёртв, но это ничего не изменило. Двор погружён в слухи, армия – в окопную тоску, Дума – в бесконечные речи. Единственное, что ещё держит империю, – это инерция. Но инерция кончится. Вопрос не в том, рухнет ли монархия. Вопрос в том, утянет ли она за собой Россию.

– Что вы предлагаете? – спросил Рузский.

– Я ничего не предлагаю. Я констатирую: у нас есть управленческая проблема. Государь не справляется. Нам нужен другой.

– Другой – кто?

Пауза.

– Великий князь Михаил Александрович. Или, в крайнем случае, Алексей Николаевич при регентстве.

– Ребёнок? – Рузский поднял бровь.

– Ребёнок, – подтвердил Алексеев. – Но регентство можно организовать. Важно, чтобы династия продолжилась, но управление перешло к ответственным людям.

– К ответственным людям, – медленно повторил Рузский. – То есть к нам.

– К нам, – сказал Алексеев. – К Думе. К генералитету. К тем, кто понимает, что войну нельзя выиграть с императором, который каждую неделю меняет министров по совету жены.

– А наследник?

– Что – наследник?

– Он болен, – сказал Рузский. – Тяжело. Неизлечимо. Вы это знаете.

– Знаю, – сказал Алексеев. – Но он – законный престолонаследник. И он – ребёнок. Детьми управлять легче.

– Вы говорите страшные вещи, Михаил Васильевич.

– Я говорю правду, Николай Владимирович. Страшную, но правду.

Рузский молчал долго. Я видел, как пальцы его правой руки сжались в кулак, потом разжались. Он посмотрел на меня – протоколиста, стенографа, человека, который не имеет права голоса, но обязан записывать каждое слово.

– Запишите, – сказал он мне. – Запишите всё. Когда-нибудь это станет историей.

Я кивнул.

Перо скрипнуло по бумаге.

Я записал.

… Михаил поднял голову от тетради.

За окном светало. Дождь кончился, небо стало перламутровым, петербургским, бесконечным. Где-то внизу загремел мусоровоз – тот же самый, что и вчера, наверное, вечность назад.

Он посмотрел на часы – 7:43.

Вера Павловна просила приезжать утром.