Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 4)

– Мой прадед владел.

– Значит, он не хотел, чтобы кто-то прочёл его записи. При обычном шифре можно подобрать ключ. А стенография – это не шифр. Это другой язык. Его нужно учить.

– И что делать?

– Искать специалиста. Я знаю одного человека в Москве, он занимается исторической стенографией…

– У меня уже есть специалист. Вера Павловна.

Лена присвистнула.

– Вера Павловна? Та самая?

– Та самая.

– Она же легенда. Говорят, она расшифровала дневник какого-то белогвардейского генерала, который пятьдесят лет считался нечитаемым. Ей, наверное, лет девяносто?

– Восемьдесят семь.

– И она согласилась?

– Да.

– Значит, документ действительно важный. Что там?

Михаил посмотрел на тетрадь, открытую на последней странице, на синие расплывшиеся чернила, на имя, написанное детской рукой.

– Я пока не знаю, – сказал он. – Но там есть приписка. От имени… одного человека.

– От чьего?

– Я скажу завтра. Когда расшифрую первую главу.

– Интригуешь.

– Не нарочно.

Лена помолчала.

– Миша, – сказала она тихо. – Ты как вообще?

– Нормально.

– Не похоже.

– А как похоже?

– Как будто ты нашёл что-то, что искал всю жизнь. И теперь боишься.

Михаил не ответил.

– Завтра напишу, – сказал он. – Спасибо, Лена.

Он отключился.

В комнате стемнело. Солнце ушло, пыль перестала танцевать и осела на подоконник, на стол, на венские стулья, на бюро с открытым тайником.

Михаил сидел на полу, привалившись спиной к книжному шкафу, и держал тетрадь на коленях. Он не включал свет. Ему казалось, что в темноте он слышит лучше.

Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Залаяла собака. Загремел мусоровоз.

Обычные звуки обычного вечера в обычном питерском дворе.

Ничего особенного.

Только тетрадь тяжелела с каждой минутой.

… Он уснул прямо там, на полу, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Спать хотелось – глаза слипались, мысли путались, но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором начинали плясать стенографические значки: крючки, петли, дуги, точки. Они складывались в слова, слова – в предложения, предложения – в чей-то голос, тихий, усталый, с интонациями, которые невозможно подделать.

«Протокол №1. 15 октября 1915 года. Петроград, квартира генерала Поливанова. Присутствовали:…»

Он провалился в сон незаметно, как в холодную воду.

Ему снился снег.

Не петербургский, мокрый, серый, а настоящий – крупный, искристый, падающий медленно, как в замедленной съёмке, каждый снежинку видно отдельно.

И окно.

Высокое, с двойными рамами, между которыми проложена вата и стоят стеклянные пузырьки с солью – от замерзания.

И человек у окна.

Он стоял спиной, в мундире без погон – защитные петлицы, полевые погоны сняты, на их местах тёмные прямоугольники невыгоревшего сукна. Седой затылок, короткая стрижка, чуть сутулые плечи. Руки за спиной, в правой – папироса, дым тянется вверх, смешивается с морозным воздухом от стекла.

– Александр Александрович, – сказал Михаил. – Прадед.

Человек у окна не обернулся.

– Я прочитал ваши записи, – сказал Михаил. – Не все. Пока только первую страницу. Там сказано, что вы дали обещание. Записывать всё. Кому вы обещали?

Молчание.

– Кто такой Алексей? – спросил Михаил. – Тот, кто написал на форзаце?

Папироса дрогнула в пальцах, пепел упал на подоконник.

– Почему вы молчите? – Михаил сделал шаг вперёд. – Я ваш правнук. Я имею право знать. Вы оставили эту тетрадь. Вы хотели, чтобы её нашли. Почему сейчас?

Человек у окна медленно, очень медленно повернул голову.

Лица не было.

Вернее, оно было – правильные черты, высокий лоб, седые усы. Но глаза… глаза смотрели не на Михаила. Они смотрели сквозь него, на снег, на ночь, на что-то другое, что было за окном, за временем, за жизнью.

– Я записал всё, – сказал он. Голос был сухой, шуршащий, как бумага. – Всё, что видел. Всё, что слышал. Всё, что сделал.

– Что вы сделали?

Пауза.

– Я не остановил их, – сказал прадед. – Я смотрел и записывал. Думал, что это долг. Думал, что правда важнее. А теперь…

Он замолчал.

– Теперь? – переспросил Михаил.

– Теперь я не знаю, для кого я это писал. Для вас? Для себя? Для него?

– Для кого – для него?

Прадед не ответил.

Снег за окном шёл всё гуще, уже не различить отдельных снежинок – сплошная белая стена, мгла, бездна.

– Он жив, – вдруг сказал прадед.