Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 3)
Двести страниц убористого текста, перемежающегося шифром.
На последнем форзаце, синими чернилами, расплывшимися от времени, было написано:
«Полковник, вы обещали записать всё. Я верю вам. Алексей»
Михаил сидел на полу, держа тетрадь в руках, и пыль танцевала в солнечном луче, и где-то внизу, во дворе-колодце, лаяла собака, и жизнь шла своим чередом, и ничего особенного не случилось.
Только мир стал чуть-чуть другим.
Только у него в руках была тетрадь, которую не открывали сто лет.
Только на последней странице стояло имя, которое не должно было здесь стоять.
Имя мальчика, расстрелянного в подвале Ипатьевского дома в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.
Алексея Николаевича Романова.
Он просидел над тетрадью до вечера.
Сначала просто листал, привыкая к почерку. Почерк был трудный – не каллиграфический, как у многих офицеров XIX века, а деловой, быстрый, с сокращениями. Некоторые буквы сливались в нечитаемые вензеля, некоторые слова были написаны так, что их можно было только угадывать.
Но главная проблема была не в почерке.
Главная проблема была в стенографии.
Михаил знал пять языков: английский, немецкий, французский, польский и латынь. Он мог читать древнерусские берестяные грамоты и петровские указы со скорописью начала XVIII века. Он даже немного понимал тайнопись старообрядцев – вязь, литорею, замысловатые криптограммы в заглавных буквах.
Но эти значки были не похожи ни на что.
Крючки, петли, дуги, точки – они напоминали то ли музыкальную запись, то ли телеграфный код, то ли вообще чей-то бред.
Михаил взял телефон, сфотографировал страницу, увеличил.
Нет. Это не бред. Это система.
Он посмотрел на часы. Пятнадцать сорок семь. Архивы работают до шести.
Он набрал номер.
– Здравствуйте, мне нужна Вера Павловна.
– А кто её спрашивает?
– Михаил Кузьмин-Караваев. Я от Лены Голубцовой из Института истории.
– Сейчас посмотрю… Вера Павловна! Вас к телефону!
В трубке зашуршало, закашлялось, потом раздался голос – старушечий, но твёрдый, с той особенной аристократической картавостью, которая почти исчезла после 1917 года.
– Слушаю.
– Вера Павловна, меня зовут Михаил Кузьмин-Караваев. Я правнук…
– Я знаю, чей вы правнук, – перебила она. – Что у вас?
Михаил запнулся.
– У меня… документ. Дореволюционный. Часть текста – обычная скоропись, часть – стенографические значки. Я не могу их прочитать.
– Система?
– Не знаю. Я не специалист. Похоже на крючки и петли…
– Габельсбергер, – сказала Вера Павловна. – Немецкая система, очень популярная в русской армии начала века. Быстрая, компактная, трудночитаемая без подготовки. Ваш прадед владел?
– Не знаю. Возможно.
– Конечно, владел. Он же начальник канцелярии. Штабная работа. Донесения, протоколы, переговоры. Стенографировал всё подряд. Наверное, и дневник вёл стенографически, чтобы никто не прочёл.
Михаил посмотрел на тетрадь.
– И что делать?
– Привозите, – сказала Вера Павловна. – Завтра утром. Я посмотрю.
– А сегодня?
– Сегодня у меня глаукома, ревматизм и программа «Время» по телевизору. Привозите завтра. И захватите лупу. Старую, не оптическую – стеклянную. Значки иногда видны только под определённым углом.
– Хорошо.
– И вот ещё что, – добавила она. – Кузьмин-Караваев.
– Да?
– Не читайте это один. Не надо.
– Почему?
Вера Павловна помолчала.
– Потому что некоторые документы лучше читать при свидетелях. На всякий случай.
Она положила трубку.
Михаил смотрел на телефон. В динамике шли короткие гудки.
– На всякий случай, – повторил он вслух.
Квартира молчала.
Он не любил ждать.
Поэтому через пятнадцать минут он позвонил Лене Голубцовой.
Лена была его аспиранткой десять лет назад, а теперь – ведущий научный сотрудник Института лингвистических исследований, доктор наук, автор монографии о тайнописи в русских летописях. И, что важнее, она умела слушать, не перебивая.
– Лена, привет. Ты дома?
– В библиотеке. Что случилось?
– У меня документ. Требуется расшифровка.
– Какой документ?
– Дневник моего прадеда. 1916—1918. Часть текста – обычным письмом, часть – стенографией.
– Система?
– Габельсбергер, предположительно.
– О, это интересно. Немецкая стенография в русской армии? В 1916-м? Когда шла война с Германией?
– Вот именно, – сказал Михаил. – Поэтому я и звоню.
Лена помолчала.
– Ты знаешь, что Габельсбергер – это не просто стенография? Это полноценная альтернативная письменность. Своя грамматика, свой синтаксис, свои идиомы. В Германии на ней издавали книги. В России ею владели единицы.