Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 2)

– Соболезную, – сказал Кирилл с интонацией, которая означала: «Это обязательная часть разговора, мы можем её пропустить».

– Спасибо.

– Планируете продавать?

– Пока не знаю.

– Если будете продавать, рынок сейчас не очень. Петроградская сторона – да, локация хорошая, но дом старый, нелифтовой, капремонта не было. Плюс коммуналка рядом, подселение было?

– Не было.

– А соседи?

– Понятия не имею.

Кирилл сделал ещё одну пометку.

– Вы знаете, что здесь никто не жил сорок лет?

– Да.

– Сорок лет, – повторил Кирилл, и в голосе его впервые проступило что-то человеческое – не то любопытство, не то недоумение. – Как так вышло?

Михаил посмотрел на бюро, прикрытое простынёй.

– Бабушка переехала к нам в 1986-м. Сказала, что здесь неуютно.

– А почему не сдавала?

– Не знаю. Говорила, что не хочет чужих.

– Чужих? – Кирилл поднял бровь. – В смысле – чужих людей?

– Да.

– Странно. Квартира в центре, можно было получать хороший доход. А она просто… держала её пустой?

– Держала.

Кирилл посмотрел на пыль, на высохшую герань, на бюро в углу.

– Здесь есть что вывозить? Мебель, вещи?

– Есть.

– Оценщика вызвать?

– Потом.

Кирилл пожал плечами. Его дело – цифры, метры, проценты. Чужие фамильные тайны в договор купли-продажи не входят.

– Ну, смотрите. Мой номер у вас есть. Если надумаете продавать – звоните.

Он убрал рулетку в чехол, застегнул планшет.

– И ещё, – сказал он уже в дверях. – Тут странная акустика. Я когда в комнате говорил – эхо было. А когда вы сказали «здесь никто не жил» – эха не было. Словно кто-то слушал.

Он усмехнулся своей шутке, кивнул и вышел.

Дверь закрылась с тем же скрежетом, с каким открывалась.

Михаил остался один.

Он не планировал ничего искать.

Он вообще не знал, зачем пришёл. Формально – составить опись, решить, что вывозить, что оставить, что выбросить. По-настоящему – просто побыть здесь. Одному. В тишине.

Он открыл платяной шкаф.

Пахло нафталином и временем. На вешалках висели пальто, платья, мундиры – ни одного моложе 1950-х. Он трогал ткань, читал этикетки, пытался представить людей, которые это носили. Прадед – высокий, сутулый, с усталыми глазами. Прабабка – полная, в кружевной наколке, умерла в эвакуации. Бабушка – маленькая, быстрая, всю жизнь проработавшая учительницей немецкого.

Он закрыл шкаф.

Книжный шкаф был забит подшивками. «Нива», 1913—1916. «Огонёк», 1920-е. Несколько томов энциклопедии Брокгауза и Ефрона, корешки выцвели до бежевого. Собрание сочинений Мамина-Сибиряка, никем не читанное, с неразрезанными страницами.

Михаил вытащил один том «Нивы» – апрель 1914-го, на обложке портрет какой-то великой княжны в трауре. Перелистал. Реклама швейных машин «Зингер». Роман с продолжением. Фотографии с Балканского фронта. Некролог.

Он поставил том на место.

Обеденный стол был пуст. Венские стулья – пусты. Подоконник – пуст.

Осталось бюро.

Михаил подошёл к нему, сел на корточки. Осмотрел замок. Бронзовый язычок был не сломан – просто заржавел от времени. Если сильно надавить…

Он надавил.

Язычок щёлкнул, и крышка чуть приподнялась.

Михаил потянул её на себя. Петли взвизгнули, но поддались. Внутри были ящики, отделения, перегородки – всё пустое, выметенное, вычищенное. Только на самом дне, в углу, лежала пыль и засохшее перо.

– Ничего, – сказал Михаил. – Конечно, ничего.

Он провёл пальцем по дну. Дерево было гладкое, отполированное годами. Ни щелей, ни зазоров, ни намёка на тайник.

Он хотел уже встать, но задел ногой ножку бюро, потерял равновесие и опёрся рукой о дно.

Дно качнулось.

Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Если бы не опора на руку, он бы не заметил.

Михаил замер.

Он нажал на дно ладонью – оно не шелохнулось. Надавил сильнее – то же самое. Тогда он опустился на колени, засунул пальцы в щель между дном и задней стенкой, потянул вверх.

Дно поднялось на два сантиметра и застряло.

Он потянул сильнее. Дно поддалось – и открылось, как крышка старинной шкатулки, у которой сломался замок и держится только на честном слове.

Под дном лежала тетрадь.

Она была в кожаном переплёте, тёмно-коричневом, почти чёрном, с потёками воска на обложке. Углы сбиты, корешок потрескался, но держится. Ни названия, ни года, ни имени владельца. Только на форзаце – едва различимый, выцветший до призрачности, экслибрис: вензель «А.К.-К.» под императорской короной.

Михаил взял тетрадь в руки.

Она была тяжёлая. Не физически – страниц двести, обычный дореволюционный блокнот. Тяжесть была другая. Такая бывает у вещей, которые слишком долго ждали, слишком много видели и слишком долго молчали.

Он открыл наугад.

Страницы были исписаны мелким, чётким почерком – буквы с наклоном влево, плотные строки, почти без полей. Почерк был узнаваемый: тот же, что в письмах «Милостивый государь», которые он видел в семейном архиве.

Почерк полковника Кузьмина-Караваева.

Но половина строк была не по-русски.

Вернее, буквы были русские, но они складывались в странные, нечитаемые сочетания. Между ними мелькали значки, которых Михаил никогда не видел: крючки, петли, сокращения, похожие на стенографию. А рядом, на полях, – приписки, сделанные уже другой рукой, крупным, торопливым, почти детским почерком.

Он перевернул страницу. Ещё одну. Ещё.