Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 8)
– Я работаю здесь с 1979 года. Я знаю каждый сантиметр этих полок. Если бы там что-то было – я бы знала.
Пауза.
– Но, – сказала она тихо, – есть один нюанс.
– Какой?
– В 1918-м, когда большевики национализировали архивы, много документов исчезло. Не сгорело, не уничтожено – именно исчезло. Кто-то вывозил целые фонды, прятал в особняках, на дачах, в иностранных посольствах. Потом, в 1920-е, часть вернули, но не всю. Некоторые бумаги до сих пор лежат в частных собраниях.
– Или в семейных тайниках, – сказал Михаил.
– Или в семейных тайниках, – согласилась Ирина Леонидовна. – Вы что-то нашли?
Михаил помолчал.
– Я не знаю, – сказал он. – Может быть.
Она не стала переспрашивать.
– Есть ещё кое-что, – сказала она. – В 1991-м, когда открылись спецхраны, мы получили доступ к документам из так называемого «Архива Президента». Там были материалы Следственной комиссии Керенского, переписка Николая и Александры, дневники дворцового коменданта. И среди всего этого – папка без описи.
– Что в ней?
– Мы не знаем. Папка была засекречена и передана обратно. Якобы там документы, касающиеся личной жизни императорской семьи. Но ходили слухи…
– Какие слухи?
– Что там что-то о наследнике. Какая-то медицинская тайна. Или не медицинская.
Она посмотрела на Михаила в упор.
– Вы ведь поэтому пришли? Не из-за заговора. Из-за мальчика.
Михаил не ответил.
– Будьте осторожны, – сказала Ирина Леонидовна. – Некоторые тайны хранят не потому, что они опасны. А потому, что в них невозможно поверить.
… Он вернулся в бабушкину квартиру к вечеру.
Тетрадь лежала на столе, рядом – расшифровки Веры Павловны. Михаил включил настольную лампу – старого образца, с керамическим цоколем и шёлковым абажуром, – и продолжил читать с того места, где остановился.
«Протокол №14. 17 декабря 1916 года. Псков, штаб Северного фронта».
Присутствуют: Рузский, Кузьмин-Караваев, великий князь Александр Михайлович (специально прибыл из Киева).
Александр Михайлович: Я только что из Царского. Видел Ники и Ал. Ситуация хуже, чем мы думаем.
Рузский: В каком смысле?
Александр Михайлович: Императрица полностью под влиянием Вырубовой и этих… проходимцев. Она убеждена, что вокруг заговор, что все хотят свергнуть её сына. Она никого не слушает.
Рузский: А государь?
Александр Михайлович: Государь слушает её. И молчит. Он устал. Он хочет покоя. Если бы ему предложили отречься завтра, он бы, наверное, согласился. Но при одном условии.
Рузский: Каком?
Александр Михайлович: Чтобы Алексей остался с ним. Чтобы семья была вместе. Он не отдаст мальчика.
Рузский: А мальчик?
Александр Михайлович: Что – мальчик?
Рузский: Он понимает, что происходит?
Александр Михайлович: Он всё понимает. Он вообще слишком много понимает для своего возраста. Вчера, когда я прощался, он взял меня за руку и сказал: «Дядя Сандро, вы скоро уедете и больше не вернётесь. Я знаю. Но вы не бойтесь. Я никому не расскажу». Я спросил: «Что не расскажешь?». Он посмотрел на меня своими странными глазами и сказал: «Что вы приходили уговаривать папу».
Пауза.
Рузский: И что вы ответили?
Александр Михайлович: Я ничего не ответил. Я уехал. И всю дорогу думал: откуда он знает? Я не говорил ему ни слова. Никто не говорил. Но он знает.
Рузский: Вы верите, что он может… читать мысли?
Александр Михайлович: Я не знаю, во что верить. Но мальчик знает то, чего знать не должен. Это факт. И если это правда – мы все в опасности.
Рузский: Вы преувеличиваете.
Александр Михайлович: Ничуть. Представьте, что через пять, десять, пятнадцать лет этот мальчик станет императором. И он будет помнить каждого, кто хотел отнять у него отца. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое предательство. Вы готовы жить под властью человека, который знает о вас всё?
Молчание.
Рузский: Что вы предлагаете?
Александр Михайлович: Я ничего не предлагаю. Я констатирую: мы создали проблему, которую не можем решить. Мы хотели убрать слабого императора. Но мы не учли наследника. И теперь наследник – большая угроза, чем император.
Рузский: Угроза для кого?
Александр Михайлович: Для всех. Для династии. Для России. Для себя»
Михаил отложил листы.
За окном стемнело. В комнате было тихо, только шипела лампа да изредка поскрипывало старое бюро – словно дерево дышало.
Он посмотрел на портрет, висевший над столом. Бабушка поставила его сюда много лет назад, объяснив: «Это прадед в 1916-м. Единственная хорошая фотография».
Полковник Кузьмин-Караваев смотрел в объектив устало, чуть исподлобья. Усы подстрижены по форме, мундир застёгнут на все пуговицы, на груди – орден Святого Владимира с мечами. Обычное лицо обычного штабного офицера, каких были тысячи.
Но глаза…
В глазах стоял страх.
Не тот страх, который бывает перед боем или перед разносом начальства. Другой. Холодный, давний, привычный – как болезнь, с которой научился жить, но от которой невозможно излечиться.
Михаил смотрел на прадеда, и прадед смотрел на него.
– Что ты знал? – спросил Михаил вслух. – И почему не записал самое главное?
Прадед молчал.
Фотография молчала.
Только шипела лампа да скрипело бюро.
Михаил перечитал все протоколы за 1915—1916 годы.
Сначала – по диагонали, выхватывая ключевые фразы. Потом – внимательно, строчка за строчкой, пытаясь понять логику заговорщиков.
И постепенно перед ним начала складываться картина.
Она отличалась от всего, что он знал об истории Февральской революции.
В учебниках писали: «Недовольство политикой Николая Второго охватило все слои общества. Либеральная оппозиция требовала ответственного министерства. Генералитет считал, что император не способен командовать армией. Династия была обеспокоена влиянием Распутина».
Всё это было правдой.
Но была и другая правда, которая в учебники не попала.