Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 20)

Полковник аккуратно закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман мундира.

– Разумеется, без протокола, – сказал он.

Гучков кивнул.

Разговор перешёл на поставки продовольствия.

… Вернувшись в гостиницу, Кузьмин-Караваев запер дверь на ключ, зажёг свечу и разложил на столе два блокнота.

Первый – маленький, карманный, с кожаным переплётом. Там, быстрыми стенографическими значками, были записаны подлинные реплики вечера. Непричёсанные, опасные, почти крамольные.

«Гучков: наследник – обуза, чем раньше умрёт, тем лучше». «Родзянко: императрица – главная проблема, Распутин был только ширмой». «Неустановленный офицер: один фаворит ушёл – осталась фаворитка». «Великий князь Кирилл (вполголоса): если так продолжится, династии конец».

Он перечитал эти записи, помедлил – и взял второй блокнот, служебный.

Здесь он писал обычным почерком, чётким, каллиграфическим, без единой помарки. Для отчёта. Для начальства. Для истории, которая будет писаться потом, когда все эти люди станут или героями, или изменниками.

«22 декабря 1916 года. Вечер у князя Андроникова. Присутствовали: члены Государственной думы, офицеры свиты, представители генералитета. Обсуждались текущие политические события. Отмечено общее беспокойство в связи с убийством Г. Распутина. Высказывались мнения о необходимости укрепления исполнительной власти. Великий князь Кирилл Владимирович подчеркнул важность сохранения династической преемственности. Александр Иванович Гучков призвал к консолидации здоровых политических сил. М. В. Родзянко указал на трудности в продовольственном снабжении столицы. Обстановка спокойная, эксцессов не было»

Он перечитал написанное.

Всё правда. И ни слова правды.

Кузьмин-Караваев задул свечу и долго сидел в темноте, глядя на огни Петрограда за окном.

Он впервые в жизни сознательно исказил информацию в официальном документе.

Это было легче, чем он думал.

В половине двенадцатого Кузьмин-Караваев вышел на балкон.

Мороз обжёг лицо, в лёгкие ворвался ледяной воздух – такой чистый, такой прозрачный, что голова закружилась. Внизу, на Моховой, почти не было движения: редкие извозчики, редкие прохожие, редкие огни.

– Тоже не выносите этой духоты?

Он обернулся. Рядом стоял тот самый полковник, что советовал не пить шампанское. Теперь, в полумраке балкона, его лицо казалось ещё более усталым.

– Да, – сказал Кузьмин-Караваев. – Душно.

– Вам в Псков, говорят?

– Так точно.

– Хороший город. Тихий. Спокойный. Не то что здесь.

Полковник помолчал, глядя на тёмную ленту Невы.

– Я вас раньше не видел в этом доме, – сказал он. – Впервые?

– Впервые.

– И какое впечатление?

Кузьмин-Караваев помедлил.

– Странное, – сказал он. – Все говорят о спасении России, но никто не говорит о том, какой они её видят.

– А вы какой её видите?

– Я военный, – сказал Кузьмин-Караваев. – Я не политик. Моё дело – выполнять приказы.

– А если приказы перестанут отдавать?

– Тогда буду ждать.

Полковник усмехнулся.

– Ждать – опасное занятие. Иногда дожидаешься того, чего не ждал.

Он протянул руку.

– Генерального штаба полковник Деникин. Антон Иванович.

Кузьмин-Караваев пожал руку.

– Кузьмин-Караваев. Северный фронт, канцелярия Рузского.

– Знаю, – сказал Деникин. – Рузский – человек осторожный. И умный. Он не будет ждать.

– Что вы имеете в виду?

Деникин посмотрел на него долгим взглядом.

– То, что вы и сами понимаете, – сказал он. – Прощайте, полковник.

Он шагнул с балкона в гостиную и исчез в толпе.

Кузьмин-Караваев остался один.

Мороз щипал щёки, звёзды над Петроградом горели холодно и равнодушно.

Он вспомнил это имя.

Деникин.

Через два года – командующий Добровольческой армией. Ещё через два – Главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России. А пока – просто полковник на балконе, курящий папиросу и говорящий загадками.

… Он уехал ранним утром, когда Петроград ещё спал, укрытый серым декабрьским рассветом.

Вокзал был забит народом – беженцы из прифронтовых губерний, солдаты, спекулянты, женщины с детьми. Кузьмин-Караваев с трудом протиснулся к вагону третьего класса (первого и второго в этом поезде не было) и всю дорогу простоял в тамбуре, глядя, как мимо проплывают заснеженные поля, перелески, полустанки.

В Псков приехали к вечеру.

Город встретил его тем же серым небом, теми же сугробами, тем же холодом. Но здесь, в Пскове, всё было проще, понятнее. Штаб. Доклады. Карты. Приказы.

Здесь не говорили намёками.

Здесь отдавали честь и выполняли присягу.

Кузьмин-Караваев вошёл в здание штаба, сдал шинель в гардероб, поднялся на второй этаж.

– Полковник, вас генерал ждёт, – сказал адъютант. – Сразу, как прибудете.

Кузьмин-Караваев поправил мундир, провёл рукой по волосам и постучал в дверь кабинета Рузского.

Рузский сидел за столом при свете одной только настольной лампы. Лицо у него было серое, усталое, с синевой под глазами – за последний месяц он постарел лет на десять.

– Садитесь, полковник.

Кузьмин-Караваев сел.

– Ну что там, в столице?

Рузский смотрел на него в упор. Не генеральским, начальственным взглядом, а другим – человеческим, почти просящим.

Кузьмин-Караваев открыл рот – и понял, что не может сказать правду.

Не может рассказать о реплике про «фаворитку». О намёках Гучкова на смерть наследника. О молчаливом согласии великого князя Кирилла. О полковнике Деникине, который смотрит на него с балкона и говорит, что ждать опасно.