Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 21)
Не может.
Потому что если он скажет правду – Рузский поймёт, что заговор зашёл слишком далеко. Или не поймёт. Или сделает вид, что не понял. И тогда Кузьмин-Караваев станет не просто протоколистом, а доносчиком.
– Всё спокойно, ваше превосходительство, – сказал он. – Обсуждали убийство Распутина, конечно. Но без эксцессов. Великий князь Кирилл Владимирович призвал к сохранению династической преемственности. Гучков – к консолидации сил. Продовольственные трудницы, но не критические.
Рузский слушал, не перебивая.
– А настроения? – спросил он. – Какие настроения в обществе?
– Общество обеспокоено, но сохраняет спокойствие.
– Спокойствие, – повторил Рузский. – Хорошо.
Он откинулся на спинку кресла.
– Спасибо, полковник. Можете идти.
Кузьмин-Караваев встал, козырнул, вышел.
В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза.
Он только что солгал прямому начальнику.
Впервые в жизни.
Ночью он не мог уснуть.
В комнате было холодно, электричество не давали, свеча оплывала, и воск застывал причудливыми наплывами на медном подсвечнике.
Кузьмин-Караваев сидел за столом, перед ним лежали два блокнота: маленький, карманный, с подлинными записями, и большой, служебный, с отчётом для Рузского.
Он открыл личный дневник.
«23 декабря 1916 года. Псков. Ночь.
Я солгал генералу Рузскому. Я сказал ему, что в столице спокойно. Это неправда. В столице – брожение. В столице – страх. В столице – заговор, который уже не остановить.
Но я не мог сказать правду. Потому что правда звучала бы как донос. А на кого доносить? На Гучкова, который хочет спасти Россию от императрицы? На великого князя, который боится за судьбу династии? На полковника Деникина, который говорит загадками?
Они все считают себя патриотами. Может быть, так оно и есть. Но от этого не легче.
Я уже не просто фиксирую. Я отбираю факты. Я решаю, что попадет в официальный отчёт, а что останется в стенографических значках, понятных только мне одному.
Я стал цензором собственной совести.
Скоро я перестану понимать, где правда, а где – её удобная версия.
Скоро я перестану понимать, на чьей я стороне.
А может быть, я уже не понимаю»
Он промокнул страницу, закрыл тетрадь.
Свеча догорела почти до конца. Он задул её, и комната погрузилась во тьму.
За стеной кашлял сосед – подполковник Дружинин, старый служака, потерявший сына. Кашель был сухой, надсадный, без надежды на утро.
Кузьмин-Караваев лежал на спине, глядя в потолок.
Ему казалось, что он слышит, как под полом, в фундаменте, шевелится что-то огромное и древнее. Империя. Династия. История.
Они не хотели ждать. Они требовали выбора. А он не знал, какой выбор правильный. За окном начиналась самая длинная ночь в году.
До Рождества оставалось три дня.
До отречения – два с половиной месяца.
ГЛАВА 6. Протокол №4. Династический
Поезд из Пскова прибыл в Киев ранним утром 17 февраля, когда город ещё спал, укутанный в густой, молочный туман с Днепра.
Кузьмин-Караваев сошёл на перрон и сразу почувствовал разницу. Здесь, на Юго-Западном фронте, воздух был другим – не промозгло-сырым, как в Пскове, а морозным, сухим, с лёгкой горчинкой первых оттепелей. Весна приближалась с юга, и даже война не могла этого остановить.
– Полковник? – к нему подошёл адъютант в форме Свиты. – Великий князь ожидает вас к одиннадцати. Прошу следовать за мной.
Штаб Юго-Западного фронта размещался в здании бывшего кадетского корпуса – тяжёлом, жёлто-сером, с колоннами и высокими окнами. У подъезда толпились офицеры, связные, вестовые; воздух звенел от телеграфных аппаратов и топота сапог.
Кузьмина-Караваева провели на второй этаж, в приёмную, где секретарь – пожилой чиновник с лицом профессиональной бесстрастности – предложил подождать.
– Его императорское высочество занят. Прошу вас.
Кузьмин-Караваев сел у окна, положил портфель на колени.
За окном, на площади, маршировали новобранцы – молодые, необстрелянные, в шинелях не по размеру. Инструктор орал так, что стёкла дрожали.
– Полковник? – голос адъютанта вывел его из задумчивости. – Великий князь просит.
Он вошёл в кабинет.
Великий князь Александр Михайлович стоял у карты, спиной к двери. Услышав шаги, обернулся.
Кузьмин-Караваев видел его прежде только на официальных церемониях и парадных портретах. Там великий князь выглядел бодрым, подтянутым, уверенным – моряк, генерал-адъютант, член Государственного совета.
Сейчас перед ним стоял усталый, немолодой человек с глубокими складками у рта и красными от бессонницы глазами.
– Садитесь, полковник, – сказал Александр Михайлович. – Я получил телеграмму от Рузского. Он пишет, что вам можно доверять.
– Я постараюсь оправдать доверие, ваше императорское высочество.
Великий князь усмехнулся.
– Оправдать доверие. Красивые слова. Я сам их всю жизнь говорю, а теперь не знаю, что они значат.
Он сел в кресло, жестом пригласил Кузьмина-Караваева занять стул напротив.
– Вы знаете, зачем я вас пригласил?
– Нет, ваше высочество.
– Затем, чтобы вы записали то, что я сейчас скажу. Дословно. Стенографически. И передали генералу Рузскому. И никому больше.
Кузьмин-Караваев достал блокнот, раскрыл чистую страницу.
– Я готов, ваше высочество.
Александр Михайлович помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил – негромко, медленно, словно диктуя завещание.
«Начало стенограммы.
Передайте генералу Рузскому следующее:
Я знаю Николая Александровича сорок семь лет. Он мой двоюродный брат, друг детства, человек, которому я присягал и которому буду присягать до конца жизни.
Я не слепой. Я вижу, что происходит. Я вижу, как он устал. Я вижу, как она его изматывает своей тревогой, своей ревностью, своей одержимостью. Я вижу, что двор превратился в театр марионеток, а правительство – в собрание случайных людей.
Но я также вижу другое.