Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 22)

Вокруг Ники – заговор. Не мифический, не тот, о котором кричат в Думе, а настоящий, подковёрный, опасный. Есть люди, которые хотят его убрать. Не убить – нет, они не убийцы. Они хотят его отстранить, объявить недееспособным, заставить отречься.

Я знаю эти лица. Я слышал эти разговоры. Я молчал, потому что не верил, что дойдёт до дела. Теперь верю.

Ники не создан для политики. Он создан для семьи, для армии, для простой человеческой жизни. Ему нужен покой, тишина, возможность быть самим собой. В Петрограде, в Царском, в этой атмосфере ненависти и интриг – он задохнётся.

Я хочу его спасти.

Не династию. Не империю. Не трон. Его – живого человека, моего брата, отца моих племянников.

Передайте Рузскому: если он и те, кто за ним, действительно хотят блага России – пусть не трогают Ники. Пусть дадут ему уйти самому. Не отречение, не унижение, не публичный скандал. Просто – уехать. В Крым, в Ливадию, под предлогом болезни. Пусть побудет там с семьёй, пока война не кончится. А там видно будет.

Если же они не дадут ему уйти…

Тогда я не знаю, что будет. Но я не хочу присутствовать при этом.

Я люблю своего брата. Я не хочу, чтобы его убили.

Конец стенограммы»

Великий князь замолчал.

Кузьмин-Караваев дописывал последние строки. Перо скрипело по бумаге, и этот скрип казался оглушительным в тишине кабинета.

– Вы записали? – спросил Александр Михайлович.

– Так точно, ваше высочество.

– Дайте сюда.

Он взял блокнот, пробежал глазами страницу, кивнул.

– Хорошо. Теперь перепишите это начисто и отправьте с курьером. И помните: никто не должен знать об этом разговоре. Никто.

Кузьмин-Караваев спрятал блокнот во внутренний карман мундира.

– Осмелюсь спросить, ваше высочество, – сказал он. – Почему вы не скажете это государю лично?

Великий князь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Потому что он не поверит, – сказал он. – Он считает меня предателем. Изменником. Как и всех, кто пытается открыть ему глаза.

– Это не так.

– Это так, полковник. И вы это знаете.

Он отвернулся к карте.

– Ступайте.

Он уже взялся за ручку двери, когда великий князь окликнул его:

– Полковник.

– Да, ваше высочество?

– Добавьте ещё одну фразу. Лично для государя. Если когда-нибудь этот разговор дойдёт до него… хотя бы через десять, двадцать лет… пусть знает.

Кузьмин-Караваев снова раскрыл блокнот.

– Диктуйте, ваше высочество.

Александр Михайлович закрыл глаза. Голос его стал тихим, почти неслышным:

«Ники, есть люди, которые хотят твоей смерти. Не от короны – от жизни. Уезжай в Крым. Спаси семью. Я тебя умоляю, как брат брата: не верь никому. Даже мне. Но этому – верь»

Он открыл глаза.

– Записали?

– Так точно.

– Спасибо.

Кузьмин-Караваев поклонился и вышел.

В коридоре он остановился, прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Эти слова не предназначались для протокола. Они предназначались для одного человека, который через две недели подпишет отречение, не зная, что брат пытался его спасти.

Он стоял так минуту, две. Потом выпрямился и пошёл на телеграф.

… Ночью, в поезде, уносящем его обратно в Псков, Кузьмин-Караваев не спал.

Он сидел в углу пустого купе второго класса, смотрел в чёрное окно, за которым изредка проплывали огни полустанков, и думал.

Великий князь говорил с ним как с посланником. Он верил, что слова, записанные в блокноте, будут переданы Рузскому – и только Рузскому. Что Рузский, как честный солдат, передаст их государю. Что государь, возможно, прислушается.

Великий князь не знал, что Рузский – член «Общества 13-ти».

Великий князь не знал, что Кузьмин-Караваев – протоколист этого общества.

Великий князь не знал, что его искренний, отчаянный, братский призыв ляжет не на стол императора, а в папку с грифом «Для обсуждения на очередном собрании».

Кузьмин-Караваев смотрел на своё отражение в тёмном стекле и думал: «Что я делаю?».

Ответа не было.

Только стук колёс, только бесконечная ночь, только телеграфные столбы, мелькающие за окном, как пунктир судьбы.

… Он прибыл в Псков утром 19 февраля.

Рузский принял его немедленно, даже не дав сдать шинель.

– Ну? – спросил генерал, едва Кузьмин-Караваев переступил порог кабинета. – Что великий князь?

Кузьмин-Караваев достал блокнот, раскрыл на нужной странице.

– Великий князь просил передать следующее…

– Потом, – перебил Рузский. – Сначала – суть. Он согласен?

– Согласен? – не понял Кузьмин-Караваев. – На что?

– На отречение. На то, что государю нужно уйти.

– Ваше превосходительство, великий князь говорил совсем о другом…

– Я прочитал вашу телеграмму, – сказал Рузский. – Короткую, с дороги. Вы писали: «Великий князь считает отъезд государя необходимым».

Кузьмин-Караваев замер.

– Я… это был предварительный намёк, ваше превосходительство. Полный текст – иной.

– Какой иной?

Кузьмин-Караваев начал читать монолог великого князя. Но уже на третьей фразе Рузский поднял руку.

– Достаточно, полковник. Я понял.