Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 18)
И я знаю о мальчике.
Я знаю то, чего не должен знать. И не могу забыть.
Сегодня мне приснился поезд. Императорский поезд, уходящий в никуда. Я стоял у насыпи и смотрел вслед. А потом обернулся и увидел, что сам стою на рельсах, а поезда уже нет, только тьма впереди и тьма позади.
Я стал частью того, что записывал.
Теперь это мой приговор»
Он промокнул страницу, закрыл тетрадь, задул свечу.
В темноте его дыхание было слышно особенно отчётливо.
… Михаил оторвал взгляд от бумаг.
Вера Павловна сидела напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на него с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые знают больше, чем говорят.
– Вы прочитали? – спросила она.
– Да.
– Теперь вы понимаете?
Михаил молчал.
Он смотрел на расшифрованные листы, на фотокопию доклада Фёдорова, на протокол первого собрания. И на отдельном листе – запись из личного дневника: «Я стал частью того, что записывал».
– Мой прадед, – сказал Михаил. – Он был с ними.
– Был, – подтвердила Вера Павловна. – Но не до конца.
– В каком смысле?
– Он не участвовал в действиях. Только фиксировал. Он сам поставил это условие.
– И это его оправдывает?
Вера Павловна помолчала.
– Нет, – сказала она. – Не оправдывает. Но объясняет.
– Что объясняет?
– Почему он молчал семьдесят лет. Почему спрятал тетрадь в двойное дно. Почему никому не рассказал – даже внучке. Потому что ему было стыдно.
– Или страшно, – сказал Михаил.
– Или страшно, – согласилась Вера Павловна.
Михаил закрыл тетрадь.
За окном её квартиры, на Васильевском, темнело. Зажигались фонари, спешили прохожие, шуршали шины по мокрому асфальту. Обычный петербургский вечер.
Обычный, как сто лет назад.
– Что мне теперь делать? – спросил Михаил.
– А что вы хотите сделать?
– Я хочу узнать правду. Всю. До конца.
– Тогда читайте дальше, – сказала Вера Павловна. – Там ещё двести страниц.
Она помолчала.
– И будьте осторожны. Вы теперь – хранитель этой тайны. Как ваш прадед. Только у вас есть выбор, которого не было у него.
– Какой выбор?
– Остановиться. Или идти до конца.
Михаил посмотрел на тетрадь.
Она лежала на столе, тяжёлая, тёмная, молчаливая – как все невысказанные признания всех мёртвых полковников всех исчезнувших империй.
Он открыл её на следующей странице.
«Протокол №2. 3 ноября 1915 года. Петроград, особняк князя Андроникова…»
– Я буду читать, – сказал он.
Вера Павловна кивнула. За окном зажглись фонари. Вечер продолжался.
ГЛАВА 5. Лейб-гвардия молчания
Поезд из Пскова прибыл на Варшавский вокзал в половине четвёртого пополудни, но полковник Кузьмин-Караваев покинул здание только через час – пришлось дожидаться извозчика, которых в декабрьском Петрограде катастрофически не хватало.
Мороз стоял крепкий, градусов двадцать, воздух был сухой, колкий, с той особенной петербургской прозрачностью, когда каждый звук слышен за версту, а выдох превращается в облачко мгновенно замерзающего пара. Кузьмин-Караваев запахнул шинель, поправил башлык и назвал адрес:
– Моховая, дом двадцать семь.
Извозчик – пожилой, с замёрзшей бородой, в рваном армяке – только кивнул. Лошадь тронулась, цокая подковами по булыжной мостовой.
Город жил своей жизнью. На углах толпились бабы с кошелками – очереди за хлебом начинались уже с четырёх утра, и к вечеру уставшие, озлобленные люди всё ещё надеялись урвать хоть буханку. У Адмиралтейства маршировали юнкера – смена караула, ритуал, не менявшийся двести лет. В витрине Елисеевского горели огни, переливались хрусталём люстры, и дамы в соболях входили в стеклянные двери, не глядя по сторонам.
Две России ехали на одних санях, но в разные стороны.
Дом на Моховой, принадлежавший князю Ивану Александровичу Андроникову, не был ни самым богатым, ни самым известным в Петрограде. Но он был самым нужным.
Швейцар – вышколенный, с бакенбардами александровских времён – принял шинель и фуражку с таким выражением лица, словно делал одолжение самому государю.
– Пожалуйте, ваше превосходительство.
Кузьмин-Караваев не был превосходительством, но спорить не стал. В этом доме все были «превосходительствами».
В гардеробной, отделанной тёмным дубом, уже висело с десяток шинелей – генеральские, с красными отворотами, министерские, с бобрами, и одна штатская, драпового сукна, из тех, что носят члены Государственной думы. Кузьмин-Караваев повесил свою рядом, поправил мундир, провёл рукой по коротким волосам – и шагнул в анфиладу.
Запах здесь был особенный: смесь дорогого табака, французских духов и – странно – ландышей, тех самых, что стояли на подоконнике в кабинете Поливанова. Видимо, у князя Андроникова был один поставщик.
– Полковник! – раздался голос из глубины гостиной. – А мы вас заждались!
Князь Андроников – маленький, юркий, с блестящими глазами и манерами фокусника – уже спешил навстречу, протягивая обе руки.
– Ради бога, простите, Иван Александрович, – Кузьмин-Караваев слегка склонил голову. – Поезд опоздал.
– Пустое, пустое! Все свои, все уже в сборе. Прошу!
И он повлёк полковника в гостиную, где, казалось, собрался весь Петроград.
Гостиная князя Андроникова напоминала портретную галерею, только портреты были живые и пили шампанское.
У камина, привалившись плечом к мраморной доске, стоял Александр Иванович Гучков. В чёрном сюртуке, с бородкой клинышком и неизменным моноклем, он выглядел так, будто только что сошёл с карикатуры в «Сатириконе». Но глаза у него были не карикатурные – острые, холодные, оценивающие.
Напротив, в глубоком вольтеровском кресле, восседал Михаил Владимирович Родзянко. Председатель Государственной думы занимал собой всё кресло и ещё немного выступал за его пределы. Лицо у него было багровое, с сеткой лопнувших сосудиков на щеках – результат многолетнего возлияния и многолетней же бессильной ярости.
В углу, у пальмы в кадке, стояла группа офицеров свиты. Среди них Кузьмин-Караваев сразу узнал великого князя Кирилла Владимировича – двоюродного брата государя, моряка, с бледным, надменным лицом и неестественно прямой спиной. Он был в форме гвардейского экипажа и, кажется, чувствовал себя не в своей тарелке.